Мне вновь захотелось его ударить, на этот раз я сжал в кулаке связку ключей.
– Ты, я вижу, кент грамотный, тему рубишь, но хата эта, – он ткнул пальцем в открытый подъезд, – моя, ясно?
Я наконец понял, отчего Гриша так возбудился: странно, что мысль эта не пришла сразу. Он думал, я ухаживаю за его отцом из-за квартиры, как все эти сиделки и нянечки, досматривавшие за переписанное на них жильё. Ничего особого Гриша не вообразил – он просто следовал духу времени.
– Ты бы, – я разжал кулак, – лучше не о хате, а об отце думал, к которому ты ни разу в госпиталь не пришёл, так что иди ты на хер со своими рекомендациями! А квартира мне твоя не нужна, ясно?
– Так какого хера ты там трёшься? – Он приблизился, я приготовился к драке.
– Потому что за батей твоим кто-то ухаживать должен.
– Это не твоё дело, сучок!
– Вряд ли.
– Я тебя предупредил, понял? Второго предупреждения не будет. Сунешься к бате – получишь проблемы! Мне эта хата нужна, ясно?
– А совесть тебе нужна, нет?
– Я тебя предупредил.
– Считай, что я не услышал.
Он хмыкнул. Я стоял, глядя прямо ему в глаза, не дёргаясь. И эта моя основательность, спокойствие присмиряли Гришу.
– Ты не борзей, ладно?
Он явно хотел, чтобы последняя фраза осталась за ним. Но наезд не удался. Гриша чувствовал это, но думал, что знает, как пресечь мои заходы к его отцу. Он в принципе не мог допустить, что я прихожу туда ради человека, а не ради квартиры. Окрысившийся барыга, воинствующий мещанин. «Лада» отъехала, я закурил. Мы не сказали главных слов, ничего не пообещали друг другу – готовые жить дальше, так же как жили раньше, но я чувствовал, что за словами Гриши кроется реальная угроза.
Я не прекратил навещать старика. Угрозы не подействовали. Так же, как раньше, я заходил в пахнущий сортиром подъезд, миновал квартиру несчастного Ванечки и поднимался на третий этаж к Фомичу и проводил с ним большую часть дня. Кормил, мыл, давал лекарства, убирал квартиру. Иногда я оставался на ночь и тогда пересказывал ему новости, отбрасывая негативное, злое, способное расстроить; иногда говорил он – тихо, шёпотом, измученный хрипами, вспоминая, как правило, войну и голодные годы.
Но через неделю после встречи с Гришей мне позвонили, и бесстрастный, заглаженный голос посоветовал больше не ходить к старику. Я спокойно ответил, что это не дело звонившего. Трубку повесили, а спустя некоторое время – через день или два – позвонили уже из полиции, вызвали. Я пришёл, чтобы ровно, без испуга ответить на вопросы о Якове Фомиче, и полицейский, лобастый толстяк с выражением угрюмого упорства на бледном лице, допрашивавший меня, заходил то с одного, то с другого бока, но так и не нашёл, к чему бы придраться. Уходя, я спросил:
– Вы, кстати, кем приходитесь Грише Ратникову? Друг, брат, сват?
Лицо полицейского перекосилось, ответил он ломкой несуразицей.
Сам Гриша не появлялся. Предпочитал паскудить через других, возможно, что выжидал, и я, расценив такое поведение как трусость, ещё чаще стал навещать старика. Лето близилось к концу, мы проводили последние вечеринки, и я прикидывал, чем заняться осенью. Сиделку старику я так и не нанял, он был решительно против. Но как-то, сидя в кафе на вечерней набережной, глядя, как ползёт через бухту паром «Адмирал Истомин», я с решительной злостью подумал: а что бы Фомич делал, кого бы искал, на кого бы соглашался, если бы меня не было рядом? Назавтра я пришёл к старику и заявил, что вынужден уехать на неделю и потому найму сиделку. Он спорил, заходясь в кашле, но в итоге всё-таки согласился.
Довольный, я возвращался к себе; дом уже заселили, обжили. Впервые за долгое время я надеялся расслабиться в одиночестве – посмотреть фильм, выпить пива, три бутылки «Короны» уже позвякивали в пакете. Но во дворе, у подъезда, ко мне бросились трое; в сумерках я не успел рассмотреть их. У одного был металлический прут, он ударил меня – я закрылся рукою. Отмахнувшись, двинул пакетом с пивом, вырвался и с криком побежал по двору. Нападавшие, растерявшись, отстали. Они ничего не говорили, но я понял, что эти мрази от Гриши.
Злой, напуганный, с двумя перебитыми пальцами, я хотел позвонить этой нахальной твари, но телефона не знал и потому вымещал ярость на опрокинутом мусорном баке, колотя его ногами, рука болела от удара прута. Не заходя домой, взял такси, поехал к старику, разбудил его, сославшись на то, что забыл мобильник, и принялся рыться в пыльных блокнотах, где наконец отыскал номер Гриши. Вышел на улицу, позвонил ублюдку, стоя возле посаженного Фомичом дуба, и, когда Гриша взял трубку и ответил в своей быдловатой манере, принялся орать, швыряясь угрозами. Он был не из робких, всё понял и тут же включился, стал угрожать в ответ; мы обещали друг другу страшные вещи, но в итоге так ни о чём и не договорились.