– Там маленькая грязная квартирка, ничего особенного…
– Это пока, а скоро там новые дома будут строить, элитные. Всех бомжей, алкашей – на хер! Там деньжищи вбуханы знаешь какие? – он ухмыльнулся, самодовольно, сладко, как только что кончивший маньяк.
Так вот в чём крылся Гришин излом: игрок, проигравшийся в карты, на котором висел долг.
– Гриша, – я впервые, по-моему, назвал эту мразь по имени, – квартира твоя. Я на неё не претендую.
– Батя-то к тебе проникся.
– В смысле?
– А ты не палишь? Батя в жизни горя-то нахлебался, а тут ты, сердобольный. Старик и поплыл, привязался к тебе, как баба. Иначе бы по-скорому разрулили: замок бы сменили, и делов. Но ему одному теперь – страх остаться. А как привязать – он только один способ знает.
– Мне не нужна такая благодарность.
– Всем нужна. Но если так даже, то с батей что делать?
– А ты что с ним хотел делать?
Гриша промолчал. Я закурил.
– Дай сигарету, а.
Я протянул пачку. Он щёлкнул зажигалкой, выпустил дым. Мы курили молча. Гриша обжигал меня взглядом. Глазки его то разгорались, то тлели, как кончик сигареты. В них я читал обречённость и вместе с тем решимость идти дальше. Теперь всё стало ясно. Я столкнулся с другим миром, с другими людьми. Вспомнил, как мы ехали к деду в Донецк, как навещали его в госпитале и как боялись, когда он хватался за сердце. Но существовали другие – те, кто, желая чужой смерти, пытался воспользоваться ею. И тот, кто сидел передо мной, был одним из них; правда, не слишком успешным. Он хотел выиграть, но проиграл, а теперь трусливо цеплялся за жизнь, расплачиваясь взамен чужой, надеялся отыграться. Думал, что так утолит свою вечную жажду. Он ошибался, но что мне было с того?
Мы расстались с Гришей так же бессмысленно, как и встретились, ни до чего не договорившись. Он был в плену, и я по-своему тоже. Убить отца Гриша не мог, но и оставить со мной не мог. Мы чуть приоткрылись, и я ужаснулся. Компромиссов с Гришиной стороны ждать не приходилось. Сила, агрессия ничего бы не изменили – они лишь усиливали жестокость отчаявшегося существа. Оно боялось, панически, судорожно, утратить последнее, что, как ему представлялось, у него оставалось. Гриша не понимал, что потерял всё, безвозвратно. Ему виделось, будто маленькая квартирка отца, за которую, я проверил, действительно давали очень хорошие деньги, связывала его с прошлым, где он ещё не проиграл всё подчистую, ему казалось, что он ещё держится за край крыши, но на самом деле асфальт уже коснулся его. Тем опаснее было это отчаяние, эта загнанность в угол. И я должен был решить, как действовать дальше. Ведь были ещё и Гришины кредиторы, уже почувствовавшие запах мяса, уже слизнувшие кровь.
Но я всё равно собирался нанять сиделку. И, уходя, сказал об этом Грише – он никак не отреагировал.
Да, нанять сиделку в данных условиях – это был правильный ход, пока я выяснял бы ситуацию, консультируясь с отцом и знакомыми. Мне посоветовали одну женщину, бывшую медсестру – Ингу Александровну, и вскоре мы встретились с ней перед стариковским подъездом. Я представлял её – в основном из-за имени – большетелой блондинкой на пенсии, но она оказалась маленькой, чёрненькой, шустрой и жизнерадостной. Это воодушевляло, давало надежду, что Ингу Александровну не отпугнут ни Фомич, ни его сын. Но, увидев её, старик посерел, замкнулся и, как в госпитале, отвернулся к стенке. Инга Александровна, впрочем, не расстроилась, а сразу занялась кухней, чем вновь обнадёжила меня. Я заплатил ей за три месяца вперёд, и мы договорились, что она будет приходить ежедневно. Сам я сосредоточился на Грише и на работе.
Финальные вечеринки лета мне удались. Силиконовая блондинка, не только игравшая музыкальный сет, но и устраивавшая пип-шоу вместе с группой таких же сисястых, как и она, танцовщиц, отработала идеально, а на британского диджея, казалось, собралось пол-Крыма. Я отметил эти события премиальным Macallan, а не стандартным Jameson, и, возвращаясь домой, впервые пригласил к себе Леру.
Пристал к ней прямо в такси. Таксист, лысый крупный мужчина, делал вид, будто ничего не замечает… Я поник, не хотел ничего больше, желание ушло, в паху ныло, раздражало само присутствие Леры, и то, что происходило в такси, казалось отвратительно пустым и бессмысленным, вычерпавшим меня без остатка. Общение с кем-то сейчас было как ношение тесной обуви. Едва ворочая языком, я сказал:
– Извини, но мне что-то нехорошо. Езжай домой, Лера.
– Не поняла? – Она удивлённо подняла свои пушистые, утяжелённые тушью ресницы.
– Мне дурно, – я не врал. – Стойте, – тормознул я таксиста, сунул тысячную купюру. – Вот вам деньги, отвезите девушку, пожалуйста… где ты живёшь, Лера?