Собор освещался с четырёх сторон, и на площади перед ним, на скамейках с львиными мордами, тешились влюблённые парочки. Моё любимое место под раскидистым ливанским кедром, чьи ветки напоминали лапы дракона (сюда я приводил жену до рождения Ксюши), было занято: компания тянула «Это всё» под гитару. Я остановился, взглянул на собор, на ливанский кедр, подпел ребятам и вспомнил слова отца Василия о том, что в своём «иногда» мне надо отыскать время для исповеди и причастия. Сердце не просило об этом, но оно млело, когда я думал о том, что отец Василий успел причастить старика.
Вспомнились и другие обещания. Настойчивее всех стучалось то, что я дал себе на Донбассе. О возвращении. В тех мыслях, словах, конечно, было слишком много испуга, наива, сиюминутности, но, вызревшее в ночи, оно не могло быть оставлено и забыто. Ещё я думал о деде, о красноватом куске угля, который он обещал передать мне как семейную реликвию.
По Синопской лестнице я спустился к набережной. Чтобы вдохнуть, ощутить вечную жизнь моря. А после ехать обратно к Фомичу. Готовить похороны.