– Надо купить мебель в квартиру, – говорил он, не прикасаясь к остывавшему чаю, – а уже потом машину. Закончить одно дело и приступать к следующему, согласись…
– Зачем, – жена наворачивала сгущёнку из жестяной банки, прихлёбывала чай, – если мы всё равно там жить не будем?
– Почему не будем?
– Как почему? Война!
– Где война, Лива? – так он сокращал её помпезное «Оливия».
– На Украине – где. Не в Караганде же. – Стуча о жестяные стенки ложкой, она выбирала остатки сгущёнки.
– Война на Донбассе, а у нас квартира в Киеве.
– Ещё хуже! Ты что, телевизор не смотришь? Погромы! Дискриминация! «Правый сектор»!
Последние два слова она произнесла торжественно, громко. Смятин встал со стула, походил вдоль кухонных шкафов, периодически облокачиваясь на столешницу цвета «античный песок». Не знал, что, как говорить, а жена продолжала:
– И как туда ехать? Куда? Если там – чёрт-те что! Всё равно квартиру эту продавать будем, так зачем мебель для неё покупать? Ты же мебель хотел? – Смятин кивнул. – Ну! Офигеть идея, слышишь! Купить мебель туда, где жить не будешь. И вообще…
Тут она сделала паузу. Смятин знал, что будет дальше.
– …я тебе говорила в прошлом августе: квартиру надо было покупать не в Киеве, а в Севастополе. Сейчас бы её продали – и выгадали бы что-нибудь в Москве. А? В Севастополе вон как цены выросли! А Киев что? Вон Петя, – Смятин закатил глаза, он ненавидел этого Петю, бывшего сослуживца жены, – купил квартиру рядом с нами, а сейчас она в два раза подорожала…
– Хватит! – крикнул Смятин, отрываясь от столешницы. – Я уже сто раз слышал об этом Пете! Сколько можно? Купим мебель – и точка!
– Да?! – жена вперила в Смятина зенки.
– Да!
– Да что ты!
– Да что я!
– А машина?
– Потом, Лива, – он попытался добавить в голос нежности, уверенной, подчиняющей нежности, – всё постепенно, ты же сама говорила. Сначала одно, затем другое. Нельзя хвататься за всё сразу.
– Ну вот купим машину, а там посмотрим, как быть насчёт Киева…
Они спорили ещё час, может, больше. Пока всё не закончилось как обычно – матерщиной, проклятиями. Эпитеты, больше подходившие для бомжа, наложившего кучу в супермаркете, но не для мужа, полились из очерченного ярко-красной помадой рта. Хлопнув дверью так, что заплакала средняя дочь, жена ушла спать.
Смятин остался в кухне, пытался унять бешенство. Сердце колотилось, как после лютой бани. Смятин сунул под язык каптопрес. Слёзы подступали к глазам. Он бултыхался в мешанине эмоций, мыслей, фраз. В двенадцатиэтажке напротив горел кроссворд окон. Глядя на них, Смятин часто гадал, что делают там люди, как живут, о чём думают, говорят. Ставят чайник, смотрят телевизор, гладят одежду. Устраиваются. Но где-то в дальнем углу затаилась чёрная тень повседневной трагедии.
Смятин опёрся о подоконник. У горшка с алоэ, от которого отрывали мясистые листья, чтобы лечить вечный насморк старшей дочери, лежала толстенная книга – «Ваш малыш». Авторы – семейство Сирзов. Смятин подарил эту книгу жене, когда у них родилась вторая дочь. И это было приятное воспоминание. Но рядом кралось ещё одно. Когда Смятин кричал жене: «Совесть, у тебя есть совесть?!» – а она привычно отмалчивалась, уйдя на кухню.
Смятин ненавидел это молчание. Знал, что вновь придётся ложиться спать нервным, напившись таблеток, а утром проснуться разбитым, несчастным. И тягостное предчувствие беды станет ползти за ним, как цыганское проклятие. Так, что невозможно будет работать, есть, ходить, думать, общаться.
Рывком Смятин развернул жену к себе. Она вздёрнула подбородок.
– Да что я тебе сделал, а? – в этой фразе Смятин был отвратителен и жене, и себе.
Она молчала. А он выспрашивал, давил. Она вырывалась. И, наконец, не контролируя себя, крикнула, точно бесноватая:
– Пусти, сука! Или я сейчас на хер здесь всё разобью!
Смятин не дал пройти. Она укусила его за оголённое плечо. Так, словно хотела вырвать кусок мяса. Он всё равно не отпускал. Она, продолжая ругаться, толкнула стоявший на подставке телевизор, чтобы тот рухнул, разбился. Но он уцелел. Смятин пытался сдержать её, но, казалось, сцепился с демоном разрушения. Она стала бить его кулаками по плечам, по груди, по лицу. Потом схватила толстенную книгу Сирзов и острым углом – намеренно острым углом, чтобы сделать больнее, – ударила Смятина по голове. Попала в висок. Смятин опешил, парализованный изумлением и болью. Но тут же решил: пусть бьёт, пусть беснуется. Наивный, он думал, что она спохватится, что ей станет совестно. Но она продолжала бить до крови, пока Смятин не отступил. Тогда она выскочила из кухни и побежала к детям.
Смятин смыл кровь. Зашёл к жене в спальню. Она делала вид, что спит. Смятина поразило показное самодовольство на её лице.