Он вышел на улицу. Сел на детскую горку, где катал двух своих дочерей. Думал, как жить дальше: разводиться, делить. Не вставал долго, может быть, час. Бёдра, ягодицы стали холодными. Звёзды, которые он хотел отыскать на небе, казалось, потускнели. Уйти. Навсегда. Так думал Смятин. И, вернувшись домой, лёг на кухне, завернувшись в найденное на антресолях одеяло. Такое пыльное, что заложило нос, запершило в горле.
Жена встретила утром. Обняла, извинилась. Бегло, похоже, неискренне. Но Смятину было всё равно. Он определился. Уверенность разлилась по жилам. Но когда в кухню зашла младшая дочка, всё вмиг переменилось. Смятин понял: никакого развода не будет. Во всяком случае, сейчас. Надо терпеть. Потому что дети. Потому что ответственность. И Смятин позавидовал тем, кто спокойно, не напрягаясь, покидал семью. Чтобы идти своим путём. Чтобы сохранять здоровье. Позавидовал люто, ненавидя себя. Щёки пылали. С утра Смятина терзало давление. Он вспомнил хронику споров у горшка с алоэ, глядя на книгу Сирзов.
Отчаяние кинулось на него. Кем он стал, раз терпел такое? И терпел до сих пор. Раз не мог убедить жену купить мебель в киевскую квартиру. Туда, где хотел уединиться. «Нет, хватит! Хватит!» – Смятин треснул кулаком по столу.
Утром он говорил с женой безапелляционно. Она изумлённо согласилась, но её зенки сулили ад позже. Однако Смятин не отступился. Эта битва осталась за ним. Он поехал на вокзал, взял билет на завтрашний день. Отчего-то в купе, а не в плацкарт, как обычно.
Киевская квартира показалась чужой необжитой территорией. После встречи с тенью Смятин ещё раз обследовал помещение. Опасливо распахивал двери в комнаты, ванную, кухню. Вздрагивал, вспоминая тень. Шлёпал по ламинату цвета «каштан жирона белый». На него Смятин не поскупился. В сочетании с кремовыми обоями ламинат делал комнаты светлее, просторнее.
Во дворе перед домом сделали спортивную площадку: тренажёры, волейбольное поле, турники, брусья, выкрашенные в жовто-блакитные цвета. По кругу высадили липы, а в центре, зафиксированная верёвками, высилась голубая ель. Её тоже украсили жовто-блакитными ленточками. И даже на мусорных баках нарисовали трезубцы. В окнах многих домов вывесили украинские флаги.
– Патриоты, – улыбнулся Смятин.
Ночью похолодало, и утренний морозный воздух врывался в открытые окна. Приносил обновление, свежесть. Смятин лёг на кровать. Думал о дочерях. О том, что без них будет невыносимо. И он не мог позволить им жить с другим отцом. Но и жену странным образом Смятин терять не хотел.
«И это естественно», – говорил Вадик Межуев. Сам он, правда, женат не был, предпочитал студенток и абитуриенток. «О чём говорить с тридцатилетними и старше, я не знаю», – пояснял Вадик свой выбор. Знал ли Смятин? О чём он говорил с женой, кроме быта? Какие находил общие темы? Что ему вообще нравилось в ней? Сейчас он не находил ответов. С этими тусклыми мыслями Смятин и отправился выбирать мебель.
В переходе метро «Позняки» к нему пристал наголо бритый мужик с головой, похожей на вытянутое, чуть приплюснутое яйцо. Он просил денег, что-то говорил об АТО. Смятин решил, что мужик вернулся из Донбасса. Сунул ему жамканную пятёрку. Но ветеран не отстал. Наоборот, атаковал ещё настойчивее. Шёл за Смятиным, ловко маневрируя между прохожими. Растаявший снег хлюпал под ногами, и это чувство было такое же неприятное, как и досада от встречи с незнакомцем. Перед ступенями Смятин не выдержал, остановился:
– Да что вы хотите?!
Ветеран притормозил. Вновь забормотал об АТО. Смятин наконец разобрал, чего тот хочет. Мужик оказался волонтёром, собиравшим деньги для тех, кто отправлялся в Донбасс.
– Они не знают, как остановить войну, – Смятин вспомнил разговоры с друзьями о донбасской бойне.
– Достаточно просто не давать денег! – хмыкал Вадик.
– Ну, – включился в дискуссию знакомый писатель с густыми шмелиными бровями, – они боятся, что, не будь там сил АТО, ополченцы пойдут дальше…
– Только и мечтают, ага, – ещё громче хмыкнул Вадим.
– Не ополченцы, а Путин, – поправил писателя Валя Проскурин, тоже человек литературный.
Они сидели у него в гостях, на улице Гоголя, в квартире, выходившей окнами на здание севастопольского университета. Межуев, часто бывавший у Проскурина, очень любил это место. Как одно из напоминаний, связывавших его с молодостью. С тем временем, которое он очень ценил. Потому и предпочитал тех девушек, те привычки, увлечения, фильмы и книги, ту музыку. Законсервировался не физически, но ментально. Оттого и ходил в чёрных футболках Rolling Stones, Nirvana, Guns’n Roses, Rage Against the Machine, AC/DC. И, несмотря на свои тридцать лет, работу инженера в серьёзной компании, общался с друзьями, знакомыми как подросток, эпатажный, рефлексирующий, ищущий. Наверное, потому он и ездил на Евромайдан, возил гуманитарку в Луганск. Взрослея через преодоление себя, через поиск правды.