– Так, ладно, – иногда Смятину казалось, что вокруг говорят на другом языке, – что делать-то?
– Позвоните через пару часов, – терпеливо повторила девушка. – Или оставьте свою фамилию, телефонный номер – мы свяжемся сами.
Смятин собрался, оставил данные. Поблагодарил. У арки, ведущей к автобусам, наткнулся на таких же, как он, – стремящихся в Крым. Четыре мужика и одна женщина обсуждали, как пересечь границу.
– Говорят, из Николаева надо ехать.
– Нет, в Херсон.
– Ой, да что же это такое, а?! – взвыла женщина.
– Я слышал, поезд пустят. От границы.
– Это как?
– Не знаю, но слышал.
– Глупостей только не говорите.
– Ну, за что купил…
– Да, встряли мы! – добродушно похохатывал моложавый усатый мужик. Несмотря на холод, он расстегнул куртку и рубашку, обнажил волосатую грудь. – Я, вообще-то, сюда к бабёнке приехал. Покутить. И вот – застрял. Сходил, называется, от жены. Ха-ха!
– Я видел отсюда транспорт до Херсона.
– А там как?
– А там на такси. От одной границы к другой.
– А между границами?
– Ой, да что же это устроили, а?
– А между границами – пешкодралом.
– Там недалеко.
– Да уж, съездил к бабёнке. Ха-ха! Но хороша ж бабца, ох, хороша! Задок, сисечки, ротик – огонь! – ничуть не смущаясь, причмокнул усатый.
– В общем, наверное, надо в Херсон двигать, а там решим.
– Или в Николаев.
– Нет, я вам серьёзно про поезд говорю.
– Да не смешите уже! Какой на фиг поезд?
– А вы чего такой агрессивный?
– Ну, ладно, ладно, мужики. Не ругайтесь.
– А ехать-то надо! – хохотал усатый. – Меня в Крыму ждут. Ладно жена, но любовница! Блондинка, бон аппетит! Ха-ха! Я к ней на Новый год, да. Ох, накормит, ох, приголубит! А ехать я знаю как надо, ребята. Один вариант: через Донецк, а там в Россию. Прорываться через кордоны. Я вам говорю, я Афган прошёл. Один путь – через Донецк. А тут перекрыли, обложили нас, суки!
Смятин присмотрелся к усатому.
– А в Донецк вы как предлагаете ехать?
– Прорываться! Слышите меня? Прорываться! У меня друг, – усатый театрально понизил голос, – феэсбэшник, только – тссс! Так вот, он отзванивался, говорит: перекрыла Россия кордон, потому что с четвёртого января – война.
– Господи! – взмахнула руками женщина. – Как война?!
– Так война! Настоящая. И не отсидеться. Слышите, сучата, не отсидеться! Инфа верняк, мужики! Мне-то ладно, я калач тёртый…
Смятин отошёл. Усатый был то ли фантазёр, то ли провокатор. И тех и других здесь наверняка хватало. Ведь всего полгода прошло с майских событий. Тогда Смятин уезжал с дочками в санаторий, а по возвращении Межуев рассказал ему о трагедии. И чувство было такое, словно швы разошлись. Смятин пил корвалол, но не мог не читать новостей. Казалось, люди вспыхивали и горели перед глазами. Их истошные, потусторонние крики стояли в ушах. Закоптило, заволокло дымом квартиру, мир, разум. Только комментарии, гадкие, кощунственные, написанные не людьми, проступали сквозь чёрный морок. Смятин вспомнил тот растянувшийся ад. И тут же определился, куда идти.
Куликово поле стало белой пустыней. И в ней чернел, обнесённый забором, Дом профсоюзов. Милиция охраняла его по периметру. Смятин подошёл, ища, куда возложить купленные в привокзальной лавке гвоздики. Мордатый милиционер уставился на него.
Но Смятин рассматривал Дом профсоюзов. Его очистили от копоти. Вход перекрыли тяжёлыми металлическими пластинами. Ржавые листы установили на окна. Однако даже сейчас Смятин видел иной Дом профсоюзов. Тот, что стал раскалённой печью, из которой, крича от ужаса и бессилия, выпрыгивали люди. А поле вокруг бесновалось чёрным.
Здесь не установили крестов и памятников, как на улице Институтской в Киеве, где каждая пядь хранила напоминание о жертвах Евромайдана: ладанки, кресты, «ежи», каски. Даже надписи, оставленные на металле забора, закрасили чёрным. У Дома профсоюзов украли память. Тот, кто ничего не слышал о трагедии, придя сюда, не понял бы, что именно произошло тогда, в чёрную пятницу.
Лишь в стороне маячила самодельная доска памяти. На ней висели фотографии погибших. Смятин прочитал имена, фамилии. Владимир Бригар, Кристина Бежаницкая, Вадим Негатуров. Только на этой доске значилось более сорока погибших. Среди них совсем дети: 92-го, 86-го года рождения. Смерть в результате пулевых, колющих ран. Смерть в результате ожогов. Смерть в результате черепно-мозговых травм. Смерть в результате безумия. Живые лица мёртвых людей. Чьей смерти официально будто и не было. Чьи жизни пытались закрасить чёрным. В это странное, больное, неисправное время.
Стоя перед Домом профсоюзов, Смятин чувствовал себя так, будто встретился с чёрной тенью. Пламя выжигало его изнутри, но снаружи он был точно в ледяном панцире. На щеках высыхала соль. Смятин ясно видел погибших, слышал их стоны. Он ходил в толпе, среди бесновавшихся, но не мог помешать им. Носоглотку забила копоть. Однако Смятин чувствовал смрад гари и крови. И видел себя со стороны, ходившего, словно зомби. С бледно-сиреневыми шевелящимися губами.