— Прости, — старая женщина бормочет, почти касаясь губами его уха. — Прости меня, пожалуйста, Эдлен. Я поступила плохо…
Он пытается ее оттолкнуть, но она прижимает его к себе настойчивее. Для нее он — что-то вроде податливой игрушки.
Он глубоко вдохнул… и очнулся, и сон — или воспоминание? — тут же вымелся из его головы. Потому что рядом было кое-что более жуткое, и его скрутило опять, но теперь — из-за приступа тошноты.
В галерее воняло, как на скотобойне. И по стене — противоположной стене — было тонким слоем размазано нечто совсем недавно живое. Чудесные картины с пейзажами утонули в красном цвете, к ним прилипли багровые ошметки мяса и белые — костей. И еще, сообразил мальчик, худо-бедно совладав со своей слабостью, какие-то черные кусочки ткани.
Черные кусочки строгого женского платья.
Храм был закрыт. Небольшой аккуратный храм, где он проводил скучные, по мнению прихожан, утренние службы. Небольшой аккуратный храм, где он касался каменного алтаря и читал завещанную людям книгу, где он старался объяснить своей маленькой дочери, почему так важно помнить о Великой Змее. Небольшой храм, чей порог изредка переступала его жена и растерянно улыбалась: мол, Венарта, милый, а разве тут и должно быть так… мрачно?
Нарисованные змеи ползали под его ногами, нарисованные змеи лежали на ветвях нарисованных кленов и яблонь у открытых окон. В углах стояли нависающие над постаментами скульптуры, и он поклонился, по очереди — всем четверым, и его губы тоже тронула немного растерянная улыбка.
За то время, что его здесь не было, никто не совался в этот полутемный к вечеру зал. За то время, что его здесь не было, никто не пользовался ключами, никто не садился в тень колонны и не читал молитвы, сосредоточенно перебирая скользкие обсидиановые четки. На всех поверхностях, никем не потревоженная, серой пленкой лежала пыль.
Уборка заняла около получаса. Первым делом он вытер змеиный алтарь, и ему показалось, что сиреневые глаза одной из каменных скульптур на секунду полыхнули каким-то нехорошим блеском.
— Прости меня, — пробормотал он. — Прости, моя госпожа. Я постыдно забыл о своих обязанностях, я постыдно забыл о твоем доме на этой обледеневшей земле. Обещаю, это не повторится. Я был… несколько… выбит из равновесия, но теперь все нормально, теперь все хорошо.
Как и любая уважающая себя скульптура, Великая Змея промолчала.
Он сел прямо на холодный пол, расслабился и произнес первые ритуальные слова. Обычно они его успокаивали, обычно ему становилось уютно и светло. Но сегодня…
Храм дернулся, как, бывало, дергался и содрогался маяк Лорны, если океану надоедало катить на берег мелкие шелестящие волны, и оно принималось обрушивать на него темно-синие пенистые валы. Храм дернулся — и полностью изменился, и Венарта посчитал эту перемену каким-то глупым наваждением, и поднялся, и тряхнул головой, но…
Все было на месте. Не такое, каким он помнил, но застывшее и незыблемое, словно скала.
По алтарю, складываясь в нежную фигуру цветка, вились желобки. Внутри они были испачканы рыжеватой застарелой корочкой.
В этом храме тоже были колонны. Они уходили к искристому сводчатому потолку — они, украшенные резьбой, а резьба собирала из угловатых очертаний сотни картин. Вот женщина — стоит по колено в соленой океанской воде, стоит в изорванном платье и с обрубками вместо локтей. Вот молодая девушка, с ее волосами играет ветер, она катается на качелях, а перед ней россыпью упавших на землю звезд распахивают свои бутоны лилии. Вот мужчина — у лестницы, ведущей на арену для боя; занесен меч, напряжена спина, крепко сжаты огрубевшие кулаки. Вот юноша — сидит на краешке пирсов, доверив босые ступни весеннему прибою, и читает книгу…
«Прими память», — глухо произнес кто-то, кого храмовник не видел, кто был недоступен его зрению. — «Возьми прошлое. Умоляю тебя, сохрани все, что было… умоляю тебя, пожалуйста, сохрани».
Венарта медленно и осторожно попятился, но под его ботинками треснули каменные плиты.
Два молодых человека — или нет, вовсе не человека, без особой на то причины подумал Венарта, — застыли по разные стороны дивана, изучая друг друга с одинаковым недоверием. Того, что был постарше, перекосило от ярости — а тот, что был помладше, наблюдал за своим невольным собеседником с легкой обидой, как если бы этот собеседник страшно его разочаровал.
— Ты не можешь уйти к людям, — почти приказал первый. — Ты не посмеешь. А если и посмеешь, то спустя неделю униженно примчишься обратно и будешь умолять под воротами: ах, братец, ах, дорогой, любимый, впусти меня в родное поселение! Ты будешь умолять, а я не пущу, потому что Вайтер-Лойду не нужны предатели, Вайтер-Лойду не нужны изменники, готовые променять основу кода на грязную человеческую кровь…
— Ах, — картинно выдохнул второй, и его губы исказила такая усмешка, что Венарта, осознающий себя очень смутно и очень рассеянно, как бы сквозь полубред, и тот — ощутил некое подобие страха. — Братец, ах, дорогой, любимый, иди ты к черту!
Тот же самый парень — вне компании старшего брата и вне комнаты, где они однажды поссорились, — шагал по улицам давно покинутого города. Шагал мимо странных домов, лишенных оконного стекла, мимо фонтанов, где не было воды, а по отведенному для нее бассейну растекались шипящие озера лавы. Шагал мимо площадей, где все еще валялись брошенные детские игрушки, где красивая кукла с выцветшими золотыми косами все еще смотрела куда-то вверх, во мрак, надеясь, что хозяйка вернется, подберет ее и утешит.
Венарта ни за что не сунулся бы в такое место. Но парень, внешне удивительно похожий на человека, невозмутимо переступил бортики старого канала, в который была заключена подземная огненная река, и, как будто совсем не чувствуя жара пламени, присел на корточки перед ней. Вытянул изящные руки:
— Элентас, я пришел.
Любопытная саламандра выглянула из дыма, посмотрела на него золотыми искорками глаз. Он погладил ее по выступающему хребту — и не обжегся.
Маленькая девочка провожала солнце, а за ее спиной шипами торчали зубья неизменного частокола. Она была «чистой», а ей поклонялись, как сошедшей с небес Богине — поклонялись, чтобы однажды принести ее в жертву на алтаре.
Она ни о чем не подозревала. Но она и не испытывала никакой благодарности, никакой любви к сородичам, вроде бы таким вежливым и добрым, вроде бы таким влюбленным в ее черты, потому что любая их фраза была насквозь пропитана ложью, и девочка это улавливала, и девочка настороженно хмурилась — но ей не хватало решимости убежать.
Пожилой мужчина болтал со своими соседями, коротая жаркие полуденные часы на лавочке у запертого окна. Там, в доме, вот-вот впервые коснется груди матери его долгожданный внук; он еще не видел его, но он заранее сходил с ума от счастья. Это наверняка будет самый лучший, самый красивый, самый сильный ребенок на землях Вайтер-Лойда, это наверняка…
Из дома вышел его побледневший сын. И почти упал на верхнюю ступеньку порога, закрывая ладонями лицо.
Нет, ребенок был жив. И вполне доволен собой — а на его темечке волнистыми узорами выступали чуть кудрявые, цвета воронова крыла волосы.
Не белые, как у всех носителей кода.
Шумная человеческая армия потрясала синими знаменами, гордо поднимала сантийские сабли, кричала все более и более изощренные проклятия в адрес одинокого Гончего, застывшего у ворот. Гончему было наплевать, он — последний «чистый» на Вайтер-Лойде, он — последний, у кого есть радиус поражения лезвиями небесного камня. Он был — само спокойствие, само равнодушие; что люди могут ему противопоставить, что люди могут ему сделать, если под каждым из них прямо сейчас пускают корни его безжалостные цветы?
Над ним висело бесконечное голубое небо. Утреннее, и вдали, у заснеженной линии горизонта, все еще пламенели — как будто на прощание — блеклые огни звезд.
«Прими память», — глухо повторили мужчине. — «Возьми прошлое».
И, спустя минуту зыбкого молчания:
«Умоляю, сохрани наши имена».
Он очнулся у постамента, где скалила аметистовые клыки змея. Великая Змея, древний символ империи Мительнора — империи, которую он выбрал самостоятельно, которую нашел после девяти лет скитаний. Его заносило на Вьену, его заносило на Харалат; он спускался на обветшалые пристани Марэйна и разгуливал по тенистым лесам Эладэры. Но нигде и никогда ему не попадались ни закованные в снег пустоши, ни копья деревянного частокола, ни поросший каменными цветами остров, где спала, укрытая метелью, та самая «чистая» девочка, давным-давно провожавшая солнце — и чудом уцелевшая, выжившая, чудом… спасенная.