— Эдлен, — повторила она, — ты помнишь? Я вернулась. Два года уже прошло.
— Два года? — недоумение все так же сквозило в его голосе. — Вы о чем?
Проходившая мимо служанка неожиданно всплеснула руками:
— Ваше императорское Величество, извините, что я вмешиваюсь, но это же ваша мама! Она принимала участие в церемонии вашей коронации, она уступила вам трон, она… да неужели вы забыли?!
Он снова посмотрел на старую женщину — измотанную, разочарованную и откровенно готовую расплакаться. Доль корила себя за эти состояние, она буквально его ненавидела — но успокоиться была не в силах. И у нее отчаянно дрожали губы, хотя с той ночи в полутемной каюте «Крылатого» она не позволила ни единой слезинке упасть со своих ресниц.
А сегодня они были неизбежны. И черты маленького синеглазого мальчика расплывались, как если бы их складывала из себя краска, а потом на нее брызнули водой из кувшина. Смешивались, перепутывались и текли вниз.
И тогда она просто вышла в коридор.
Чувствуя, как все леденеет и трескается у нее внутри.
Он сидел, не шевелясь и не продолжая беседу, и густые тени залегли у краешков его шрамов, словно добавляя им глубины. Он действительно ничего не помнил. Какие-то смутные образы, какие-то наборы звуков, но все — россыпью обломков, таких искореженных, что собрать их заново не сумела бы и Великая Змея.
— Венарта, — позвал он, плюнув на чертежи и на планы об алтаре. — Ты еще тут?
Мужчина несколько удивился:
— Да.
— По-моему, я только что потерял, — неуверенно сообщил ему Эдлен, — кое-что бесконечно важное. Венарта, — его плечи дернулись, — она не пошутила, да? Она моя мама? Это она привезла меня на Мительнору несколько лет назад?
— Увы, но в этом вопросе, — мягко ответил его личный исповедник, — я не осведомлен. И все же, — его беспокоило, что мальчик упрямо сидит к нему спиной, не показывая лица, — я полагаю, что если бы она была твоей матерью, ты бы вряд ли ее забыл. Такое не забывают. Упускают из виду, может быть, или специально выбрасывают, но забыть… нет. Если она с самого начала была с тобой, она никогда не исчезнет из твоей памяти.
Венарта надеялся, что эти его слова мальчика успокоят. Надеялся, что Эдлен как ни в чем не бывало примется объяснять, почему ритуальный камень должен стоять на возвышении, как стоит на возвышении трон; но Эдлен виновато поежился, почему-то вцепился в манжету своего рукава и выдавил:
— Это она ударила меня по виску. И по щеке. Ударила там… давно. Очень давно.
Он помолчал, не видя, не различая, как молодая служанка пятится к выходу, напоследок мазнув по стене подолом светлого голубого платья.
А потом… всхлипнул.
Беспомощно, абсолютно по-детски, без оглядки на свое высокое положение. С обидой и горечью, как если бы его любимую игрушку только что разорвали надвое, и ее пуховая начинка облаками разлетелась по комнате.
— Венарта, — безутешно повторил юный император. — Помоги мне. Объясни, как в чужих цитаделях помещаются океаны, как помещаются моря, поля, пустоши и н… небо? Объясни, почему у них за порогом нет ни этого мрака, ни этого холода, почему у них за порогом нет угрозы, почему они могут выйти и поехать, куда захочется, а я… н-не могу? Она говорит, что ее не было два года — значит, она скиталась по миру, она не была ограничена, ей никто не поставил ни единого п-проклятого условия! А я сижу здесь, я — маленький, ха-ха-ха, император, и все якобы меня слушаются, все якобы от меня зависят, а на самом деле…
Он закрылся тонкими ладонями. И его трясло, как в приступе лихорадки.
— Они свободны, — Венарта был не способен отвести свой серо-зеленый взгляд от его разорванной манжеты. От левой руки, где на коже — бледной исцарапанной коже, — как воспаление, возникали странные витые символы, образуя собой один рисунок. Стилизованное солнце, изогнутые молнии-лучи, идеальный круг, а под ним — скопление хрупких молочно-розовых костей. Как те цветы под чужими пирсами, но они крепки и безжалостны, они — хуже меча, копья и ножа. А эти… треснут и станут бесполезным серым порошком, если надавить на них посильнее. — Они, забери их Д-дьявол, свободны! А я — з-здесь, меня заперли, меня заточили на этих ярусах, как пленника или п-преступника, хотя, клянусь, меня толком не за что судить, я ни в чем таком не виновен! Если я родился… у… ущербным, то разве это… разве это повод…
Он захлебывался и задыхался, он давился плачем, он, если угодно, впал в истерику — и, слепо соскочив с дивана, метнулся прочь.
Если бы он ее не боялся, если бы его не пугала эта чертова темнота — он помчался бы к выходу. Он добрался бы до крыльца — и обнаружил бы, что за ним горят железные фонари. Скоплением теплых оранжевых огней.
Он кусал нижнюю губу, пока она не лопнула под его зубами, пока во рту не стало тесно от соленой крови. Он кусал, не подозревая, что именно сейчас, будучи целиком во власти своих эмоций, невероятно походил на своего брата, на своего родного старшего брата, пропавшего неизвестно где.
Именно сейчас, хотя у этого старшего эмоций было так мало, что их почти никому не удавалось оценить.
Он осознавал, что где-то рядом находится Венарта. И пытается его утешить, но ему, Эдлену, маленькому владыке запертой деревянной цитадели, были не нужны эти утешения.
— Если есть твоя Великая Змея, — бормотал он, — то какого черта она допускает такие вещи?!
========== Глава одиннадцатая, в которой Габриэль много чего слышит и много чего чует ==========
— Значит, оруженосец? — уточнил юный император, изучая своего собеседника с явным недоумением. Над его плечом висела маленькая луна, а над его головой, под изогнутыми сводами потолка — целая россыпь невыносимо ярких, по мнению Габриэля, звезд. — Но это глупо. Я не пользуюсь обычным оружием. В отличие от Венарты, у меня даже не меча.
Рыцарь помедлил.
— То есть вы пользуетесь только магией?
— Точно. У меня ее много, хватит на любой случай.
В темно-зеленых глазах Габриэля возникло нечто, весьма похожее на тоску.
— Получается, для Вашего императорского Величества я бесполезен? И никак не могу вернуть вам долг?
Эдлен поймал голубоватый огонек ладонями и погладил, как домашнего любимца. Луна затрепетала, и все ее кратеры слились в одно большое пятно.
…было небо — огромное, синее, низковатое, — над вечными льдами и шпилями городов, было небо — там, где болтались погибшие корабли. Облака уползали под их кили, нежно касались бортов и сами себя резали об уцелевшие мачты. Звезды, обычно разнесенные на весь мир, поделенные поровну между Вьеной, Карадорром, Адальтеном, Тринной и Харалатом, теперь достались одной Мительноре — и отчаянно пытались в ней поместиться, и благодаря их сиянию даже самой глубокой ночью не было тьмы. Солнце, нарочно далекое и все равно ослепительное, попробовало вечные льды на зуб — и заключило, что они вполне съедобны.
Впервые за последние четыреста лет в Энотре, Мавете, Лорне и Клоте все таяло. Впервые за последние четыреста лет Аль-Ноэр не был, как тысячами клыков, увенчан лезвиями огромных сосулек. Впервые за последние четыреста лет караульные Свера и Лоста заперли входы в подземные коридоры, в обжигающе-холодные лапы старого кладбища, опасаясь, что ледяные саркофаги разольются водой.
Это было… не то, чтобы лето или хотя бы весна, и все-таки — тепло, такое долгожданное, что о нем уже почти забыли, перестали надеяться и лишь молча устраивались поближе к печам. Это было тепло, и жители Мительноры — опять же, впервые, — оценили дар своего юного императора, испытали к нему что-то, кроме гнева и страха. Тех, кого мучил голод в окраинных деревнях, посетили гонцы, а за гонцами покорно следовали тяжелые телеги с мукой, разными крупами и неизменным вяленым мясом; все это поровну поделили, и напряжение потихоньку улеглось. И были те, кто, чувствуя запах свежего хлеба и перловой каши, рассеянно улыбался: как же нам повезло, что Змеиный венец достался именно господину Эдлену, как же нам повезло, что кто-то убил нашего прежнего императора. Потому что он бы и пальцем о палец не ударил, пускай мы бы и стояли под воротами его цитадели и потрясали факелами — выходи, продажная сволочь, выходи, предатель, свинья, убийца! У тебя в погребах — полно еды, и твое жирное пузо уже не помещается в мантию, а ты все поднимаешь и поднимаешь налоги, делаешь так, что чертовы купцы вынуждены либо не приезжать, либо так завышать цены, что ни у кого, кроме тебя, не отыщется необходимой горы золота!