Эдлен об этом не догадывался. Да, он приказал обеспечить людей пищей, но перед ним во весь внушительный рост выпрямилась новая беда: запасы были намерены кончиться, а голод — охватить в том числе и деревянную цитадель, если в самое ближайшее время юный император не напишет умоляющее письмо королю Вьены, князьям Адальтена или, на худой конец, эрдам Харалата.
И он бы написал, если бы это было возможно, если бы Мительнора не была оторвана от общего полотна мира и не висела над — и под — украденными облаками, провожая их десятками тысяч восторженных глаз. Двенадцать лет ее дети жили во мраке, зажигая пламя в животах железных фонарей и стараясь им обходиться, но сегодня они снова получили живой свет. И были счастливы.
— Может, личный телохранитель? — как следует подумав, предложил юный император. — Найдем для тебя какое-нибудь оружие, будешь всюду за мной ходить и угрожающе на всех коситься. Особенно, — он усмехнулся, — на генералов, потому что они ведут себя так, словно я — ни черта не понимающий ребенок и они пришли ко мне лишь во имя закона.
— Хорошо, — обрадовался Габриэль.
Тем же вечером в кладовой были обнаружены, заточены и с помощью ремней подвешены телохранителю Эдлена за спину парные мечи. Юный император хотел вырядить своего гостя — и, оказывается, должника — в такую же черную военную форму, как и та, что носил он сам, но Габриэлю не нравилось обилие черного цвета вокруг, и дело ограничилось обычной кожаной курткой, но с новыми нашивками на рукавах: оскаленная змеиная морда.
Исходя из поведения Эдлена никто, конечно, не понял, как сильно он беспокоится о грядущем голоде. И сколько планов, не задерживаясь надолго, вертится в его голове: что, если поймать одного пингвина и клонировать его заклятием, скажем, до миллиона штук? Что, если попросить госпожу Доль (маму, как она умоляет, чтобы я ее называл) раздобыть земли вроде той, в которой выросли те странные небольшие сосенки, и что-нибудь в ней посадить? Что, если попытаться — не факт, что получится, но все же, — перенести еду на Мительнору извне? Если раньше откуда-то приезжали купцы, выходит, шансы имеются? Или все-таки нет?
Так напряженно и так поспешно он еще ни разу не соображал. Помнится, в день, когда из живота караульного неожиданно выпали кишки, юный император до последнего был спокоен. Подумаешь, кровь и сомнительные запахи, но ведь есть высшая мера исцеления — и две по локоть забрызганные руки, чтобы воспользоваться этой мерой.
— Габриэль, — рассеянно обратился к своему личному телохранителю он, — а у вас бывают перебои с пищей?
— У нас? — не менее рассеянно ответил рыцарь, изучавший рукояти парных мечей с таким видом, как если бы они были сделаны из чистого золота. — А-а, ну разумеется, бывают. У нас в Этвизе либо рыцари, либо женщины, и на полях мало кто работает. Немного выручает охота и рыбалка, но зимой голод, как ты ни верти, топчется у дверей и как будто, знаете, боязливо интересуется: я войду? Вы позволите мне войти? И многие позволяют. Деньги, чтобы забить свои погреба провизией, есть не у всех.
— У меня полно денег, — признался Эдлен. — Беда в том, что не у кого купить.
— А как же ваши ближайшие соседи? — Габриэль так удивился, что отвлекся от своего занятия и уставился на юного императора, как на фамильное привидение, внезапно выглянувшее из стены. — Милрэт же говорила — Харалат, соседний обитаемый а… а… а-а-а?!
Он бы не сказал, что у него перехватило горло. Он бы сказал, что его словно попытались немедленно задушить невидимые костлявые пальцы, и это им почти удалось — пожалуй, если бы не юный император и не его испуганное: «Что случилось? Эй, Габриэль?!», они бы вряд ли ослабили свою невыносимую хватку. А так — спустя минуту он сидел, дрожа и ощущая, как по хребту вниз ползут ледяные крохотные капли, и расстегивал воротник.
Эдлен следил за ним со смесью страха и непонимания. Когда человек ни с того ни с сего бледнеет и падает на колени, это не очень радостно — особенно если этого человека надо вернуть домой, едва созреет обратное заклятие. Вернуть довольным и, в идеале, невредимым, а не заменив его старое увечье на другое, более жуткое.
А потом распахнулась дверь, и в ней показалась изможденная женская фигура в парчовом платье.
— Все нормально? — взволнованно осведомилась она. — Я слышала какую-то возню…
До Габриэля дошло, что быть задушенным не так уж и плохо. Гораздо хуже, когда старуха Доль, о которой накануне ему рассказали много любопытных вещей, смотрит на него и явно догадывается, какой разговор имел место в этой комнате до ее прихода.
— Все нормально, — хрипло ответил он, умоляя всех Богов Тринны, Мительноры и вообще любой обитаемой земли, чтобы старуха поверила и ушла. — Не стоит беспокойства. Со мной такое порой… бывает.
— Габриэлю почему-то стало плохо, — сообщил юный император, с надеждой заглядывая в невозмутимое старухино лицо. — Ни с того ни с сего. Габриэль? — он с недоумением покосился на своего личного телохранителя, потому что рыцарь попятился на пару шагов и опустился на диван, показывая «матери» Эдлена, что никуда с ней не пойдет. — Тебе хуже? Не бойся, моя… мама — лекарь, и она обязательно…
— Не надо, спасибо, — отмахнулся парень. — Повторяю, со мной такое бывает. Не страшно, я уже в порядке, вы не должны так напрягаться ради меня. То есть, разумеется, мне это приятно, и все-таки…
Эдлен моргнул. Его золотисто-рыжие брови неудержимо поползли вверх.
— Ну хорошо, — растерянно согласился он. И повернулся к женщине: — Мама, прости, что мы тебя напугали. Я знаю, что сейчас поздно и тебе давно пора спать. Обещаю, такого больше не повторится.
— Угу, — кивнула старуха и ласково погладила юношу по левой щеке, стараясь не задевать ногтями его шрамы. — Спокойной ночи, Эдлен. Пусть Великая Змея доблестно охраняет твои сны.
И убралась.
Рыцарь выдохнул, но его настороженность, увы, никуда не делась. До конца вечера он мало годился на роль собеседника юного императора, и за полчаса до полуночи Эдлен велел ему идти спать.
В апартаментах Его императорского Величества на каждой поверхности были журавли. Нарисованные то неуклюже, то весьма точно и аккуратно; после них коридоры выглядели скучными, зато Габриэлю доходчиво «объяснили», почему Венарта советовал не выходить из комнаты, пока его не заберет служанка.
Блуждающие огни плясали над коврами и скобами для факелов, над пустыми канделябрами и подоконниками, в щелях между запертыми ставнями и у сводов. Блуждающие огни настойчиво лезли под ноги, прыгали по ступенькам, съезжали по тонким линиям резных перил… и всячески мешали ориентироваться. Личный телохранитель юного императора, казалось, шел по нужной дороге — но там, где, по идее, недавно была дверь, ведущая в его комнаты, теперь была сплошная деревянная стена.
Он поежился. Не хватало еще заблудиться в этой чертовой цитадели, не хватало еще бродить по ней до рассвета! И хорошо, если мать юного императора лежит под четырьмя одеялами и сладко сопит, а если нет?!
Дальше он уже крался. Поддерживая ремни перевязи, чтобы мечи, упаси Боги, не звякнули друг о друга.
Нет, его спальня определенно была где-то здесь! Вот же окно, вот же ореол копоти над железной скобой, вот же зеленый ковер, так похожий на молодую весеннюю траву! Но если так, то какого Дьявола происходит, какого Дьявола он шатается по вполне знакомому ярусу и путается в нем, как рыба в сетях?
Следующее предположение привело рыцаря в такой ужас, что его каштановые волосы встали дыбом, а тело прикинуло, не пора ли забиться в угол или в ту нишу с вазой и подождать, пока угроза минует. И звучало так: а что, если это магия?!
В деревянной цитадели было двое людей, способных ее использовать. Наверняка уснувший Эдлен — и старуха Доль.