И самой худшей деталью этого предположения оказалось то, что Габриэль не ошибся.
— Какая светлая ночь, не правда ли, господин рыцарь? — промурлыкала старуха из тени, и ее блеклые выцветшие глаза царапнули его, как царапают лед полозья коньков. — Эти огоньки такие чудесные. Такие веселые. Разумеется, на болотах они опасны, но здесь не болото, и единственное, чем они могут навредить — это вынудить кого-нибудь споткнуться на одной из лестниц.
— А-а, — протянул он, притворяясь, что сегодня «а» — его любимая руна. И кашлянул: — Полагаю, вы правы. Я еще не освоился в этом… если вы позволите мне так выразиться… доме, но огоньки выглядят… действительно оригинально.
Старуха улыбнулась:
— Как и вы сами, господин Габриэль.
— Как и я сам?
Она вышла из своего укрытия — все такая же изможденная, в том же парчовом платье и с той же невозмутимостью в каждой своей черте. Мягко улыбнулась:
— Вы тоже в какой-то мере чудесный. В какой-то мере веселый. И довольно опасный, потому что вы долго жили за пределами этой цитадели. Если бы вы были девушкой, — в ее голосе прозвенело явное сожаление, — клянусь, я бы с горем пополам это вытерпела, я бы вас убедила, что выходить за порог нельзя. Скормила бы вам ту же нелепую сказку, что и своему сыну. Девушки — создания впечатлительные, с ними куда проще договориться. Но с вами… боюсь, господин Габриэль, что вы не оставляете мне выбора.
Он снова попятился. Выругался, посмотрел на мать юного императора, как на грязь, и выхватил из ножен мечи.
— Глупо, — произнесла она, и над ее ладонью вспыхнула пока что маленькая буря из яркого рыжего пламени и синеватого мрака, почему-то особенно жуткого. Размахнулась, и Габриэль тоже приготовился уклоняться и бежать вперед, чтобы залить ее кровью этот славный зеленый ковер, но… спустя миг различила тихие шаги на ступенях лестницы — и погасила свое заклятие.
Рыцарь так быстро опомниться не сумел.
Если бы не магия, ничто бы ее не спасло. Если бы не магия, мечи снесли бы седую голову с ее шеи, но тело Габриэля неожиданно стало очень тяжелым, как если бы на его плечи случайно уронили гору — а старуха, наоборот, ускорилась, и та же ладонь, сухощавая и горячая, легла бывшему рыцарю на лоб. Легла нежно и осторожно, и он так этому удивился, что осознал последствия далеко не сразу.
— Мама? — высоко вверху раздался голос юного императора. — Почему вы тут?
— Решила зайти в библиотеку перед сном, — сообщила ему старуха. — А ты?
— А я так и не сказал Габриэлю, что завтра около семи он должен забрать меня из моих апартаментов. Он же теперь мой личный телохранитель, как-никак.
Какими-то не своими, какими-то искаженными глазами Габриэль видел, как старуха виновато мнется перед своим сыном.
— А… м-м-м… Эдлен, — выдавила из себя она. — Мне жаль, но мы с господином рыцарем немного повздорили и… и, в общем, он решил уйти. Заявил, что ну ее к черту, нашу деревянную цитадель, и что он лучше доберется до Этвизы без твоей помощи, чем будет перед тобой унижаться.
Плечи юного императора напряглись:
— Он не мог такого сказать.
— О Великая Змея, Эдлен, — старуха уже знакомым Габриэлю жестом погладила его по щеке. — Что тебе может быть известно об этом человеке? Сколько вы друг друга знаете? Сутки? Этого мало, чтобы судить. Вроде бы такой вежливый, такой учтивый — а стоило разок не сойтись во мнениях, как он тут же обиделся и принялся на меня орать. По-моему, с кем-то подобным лучше не иметь близких отношений. О Великая Змея, Эдлен, пожалуйста, не надо так расстраиваться!
Наравне с блуждающими огнями полыхнула медь на левой руке юноши. Он скривился и зажмурился, как будто сдерживая слезы, а потом отвернулся:
— Ясно.
Будь Габриэль на это способен, и он бы возразил, что нет, что совсем ни черта не ясно. Но он почему-то жался животом (животом?!) к зеленому ковру, припадая на все четыре лапы, и что-то подсказывало ему, что на старуху, замершую и глядящую в полумрак, чтобы найти его и добить, нельзя ни шипеть, ни прыгать, выпустив остро заточенные когти.
— Дьявол, — веско произнесла старуха. — Во что старенькая Доль тебя превратила? Ей повезет, если в какого-нибудь жука или мышь. Хотя, полагаю, будь ты немного больше, и старенькая Доль заметила бы…
Эти его четыре лапы были бесшумны. И, доверив себя им, рыцарь покинул мать юного императора, избегая синих и как будто смеющихся голубых огней, танцующих над полом.
В очередной нише, где вместо вазы стоял до блеска начищенный рыцарский доспех, он задремал. Его крохотное тельце требовало отдыха, и противиться ему Габриэль сейчас был не в состоянии.
С утра в коридоре стало больше света, блуждающие огни послушно висели под сводами потолка, и в латном сапоге доспеха он увидел свое отражение. Размытое, но весьма красноречивое — из проклятой стали на бывшего (снова — бывшего!) рыцаря испуганно посмотрел пушистый, наверняка беспородный зеленоглазый кот.
Его так и подмывало ругнуться, но кошачье горло не осилило человеческие слова и выдало только мрачное: «Мрях-х-хау-ау!»
Потом, как и всякий уважающий себя кот, Габриэль вышел на промысел.
Ноздри щекотал приятный запах какого-то слегка мышиного характера, но бывший рыцарь не поддался на провокацию и выбрал абсолютно иной — молока, пара, сырого мяса и грибного супа. Отыскав с его помощью кухню, он какое-то время ловко избегал тамошних поварят и похитил у них добрую половину порции медвежатины, приготовленной для пирога, прежде чем его обнаружили, не сумели поймать и шваброй (как это унизительно!) выгнали… во двор.
Он испачкался, немного расстроился и залез в пустую бочку, чтобы там подремать. Откуда у него взялась такая любовь ко сну, он понятия не имел, но сопротивляться ей было невозможно.
Проснулся он ближе к вечеру — из-за того, что в бочку запрыгнул еще один кот. Габриэль этому коту не понравился, и они были вынуждены подраться, чтобы выяснить, кто будет хозяином деревянного убежища теперь. Бывший рыцарь победил (когти оказались воистину великолепным оружием), а его противник униженно сморщил свои пухлые щеки и спрятался под телегой. Доставать его оттуда Габриэль посчитал ниже своего достоинства.
Но последнюю точку в споре, сам того не подозревая, поставил худой слуга с россыпью мелких рыжеватых оспинок на лбу и на скулах. Он почесал узкий подбородок, поднапрягся — и деловито укатил неудавшуюся кошачью спальню куда-то в сараи.
Не то, чтобы Габриэля это расстроило. Он выспался и был бы готов заночевать на крыше, если бы на Мительноре вообще была ночь — потому что и ранним утром, пока по небу медленно ползло яркое белое солнце, и собственно ночью, когда его заменило собой скопление звезд — сплошное сияние, десятки тысяч огней, — улицы тонули в нежных лучах небесного света. Никто не зажигал фонари, потому что никто и не нуждался в их пламени; единственное пламя, которое жило в домах людей, печально вздыхало в каминах и печах. Или на фитилях свечей.
Звезды были потрясающие. Кажется, если их разъединить, разорвать, снова образовать из них четкие созвездия, они потеряют половину своей мерцающей красоты. А так — будут стелиться над камнями и грязью, как расшитое сапфирами полотно, чтобы тот, кого угораздит единожды посмотреть наверх, уже не сумел от них отвернуться.
Какие-то невероятно умные, подумал Габриэль, мысли — при учете, что мой разум — это кошачий разум, и котам не положено размышлять о материях столь высоких. Или положено? Рыцарь хорошо помнил, как серое полосатое чудовище, некогда обитавшее в комнате Гертруды, изредка садилось на подоконник и будто любовалось крышами и переулками Шакса, не реагируя на мимо проходящего человека. Или реагируя, но так лениво и рассеянно, что в его желтых буркалах так и отражалось безучастное: «Ну, застал ты меня за этим занятием. Ну и что дальше? Иди себе, куда шел, и не мешай честному коту отдыхать».
Площадь перед цитаделью как будто целиком состояла из тени, такой густой, что в ней, по мнению Габриэля, можно было купаться. На постаменте памятника притаился еще один, чуть менее злой, но чуть более крупный и наверняка домашний кот, и они с бывшим рыцарем одинаково настороженно покосились друг на друга. Нападаешь, не нападаешь? Мне уже надо вырывать пушистые клочья из твоего бока или еще не надо? Или — неужели?! — мы разойдемся миром, а перед нашими кошачьими Богами оправдаемся ленью — мол, я так хорошо лежал, ну какие драки, о чем вы, до весны еще около трех месяцев?!