Она отвернулась, а Эльва еще какое-то время стоял, размышляя над ее словами. Потом втряхнулся, как большая промокшая собака, хотя воды поблизости не было, и двинулся дальше.
Над ним была дыра, темная зияющая дыра, и сквозь нее в полотно мира просачивался безумный холод внешнего ничто. Обледеневшие деревья ждали весны и не имели зеленого понятия, что она, скорее всего, не наступит — если, разумеется, не встанет на свое обычное место белая пушистая схема небесных потоков.
Что ж, подумал он, моя магия тут не помощник, но где-то у границ Хальвета режет крыльями воздух один парень, на которого можно положиться.
Исчезновение неба застало сэра Говарда на полпути из Этвизы в сердце Драконьего леса. Обледеневшую тропу тряхануло так, что рыцарь упал, а поверх упало неизвестно сколько снега с ближайшего кедра. Пока он выбирался, отфыркиваясь и ругаясь, тропу тряхануло еще раз, и мимо промчался обезумевший заяц, а за ним — перепуганная рыжая лиса. Потом все вроде бы затихло, рыцарь смахнул снежные комья со своих рукавов и… ослеп.
Его окружала черная темнота безо всякого намека на пихты и сосны. Он сделал неуверенный шаг, осторожно коснулся чуть шероховатой коры и всеми силами постарался оттолкнуть ужас, непрошибаемый животный ужас, тысячами глоток заоравший внутри.
Но и молчать совсем оказалось невыносимо.
— Ау? — негромко позвал он. — Кто-нибудь!
Вкрадчиво шелестел ветер. Звенели острые лезвия сосулек, под сапогами скрипела снежная пелена. Какая-то птица отчаянно закричала немного позади, а затем ее крик оборвался — и немедленно повторился эхом, но и это не вызвало у предполагаемых жителей Драконьего леса никакой реакции.
Он продвигался вперед наощупь, обнимая стволы берез и буков и постоянно проверяя, как поживает меч. Тот поживал вполне себе неплохо, но вряд ли годился для внезапного боя во мраке.
Потом чуть левее вспыхнула одинокая искорка, и сэр Говард, не раздумывая, метнулся к ней. Ему едва не сломало кости огромное облегчение: вот оно как, это не глаза рыцаря отказались видеть, а мир сошел с ума, слава богине Элайне!
Искорка постепенно росла, сэр Говард по колено проваливался в сугробы. Умоляю, бормотал он, пусть она будет факелом, а если не факелом, то хотя бы свечой в руках Милесты; Милеста обожает скитаться по глухой чащобе и притворяться, что замковые дела к нему не относятся. Умоляю, пусть это будет живое пламя, танцующее на ветоши или на фитиле, пусть это будет живое пламя, пусть это будет…
Но искорка была цветком. Янтарным цветком с поникшими каменными лепестками, тихим и ненавязчивым: я сегодня умру, это не беда? Радиус далеко, а мои корни очень устали, я хочу спать, я все равно, кажется, напрасно тут вырос. Но зато я красивый, и пока что во мне живет озеро теплого солнечного сияния. Нет, погоди, что ты собираешься делать? Нет, погоди… нет!
Стоило каменному стеблю треснуть и рассыпаться в чужих пальцах, как поникшие лепестки погасли. Сэру Говарду почудился преисполненный боли плач, и он поспешил убраться восвояси, натыкаясь на колючие лапы раскидистых елей и вполголоса проклиная недоумка, погрузившего Драконий лес в темноту.
Рыцарь находился в паре часов пути от замка Льяно, хотя сам об этом и не догадывался. Если бы звезды не покинули свои места и мерцали бы в облаках, он бы давно уже различил основные дозорные башни и сиротливый огрызок Милы, где с утра и до поздней ночи усердно копошились рабочие. Госпожа Эли приказала заново отстроить любимые комнаты юного короля, и они прилагали все усилия, но сейчас механизмы сабернийских часов указывали на два и на четыре после морозной зимней полуночи, и хайли, накрывшись одеялами, досматривали свои беспокойные — а что, если это снова затянется лет на двадцать? — сны.
Лишенный всяких ориентиров, оруженосец Его Величества ходил кругами, прикидывая, куда могли уйти жители окрестных домов и есть ли эти дома вообще. На пробу он слепил озябшими руками снежок, но добился только падения доброго десятка неизменных сосулек, причем одна больно саданула рыцаря по затылку. Уставший, разочарованный, продрогший, он приготовился к новому отчаянному «Ау!» — но в ту же секунду слева опять полыхнула искорка, и эта искорка была на порядок выше, чем янтарный цветок. Более того, она подпрыгивала и постепенно удалялась от сэра Говарда, и он был вынужден перейти на бег, чтобы ее догнать.
— Постойте! Ой… — ему под ноги попался древесный корень, и, неудачно рухнув, рыцарь едва не расшиб левую скулу. — Подождите! Эй, уважаемый, ну будьте же вы человеком, не бросайте меня в этой чертовой темноте!
Искорка послушно замерла. Немного поколебалась и полетела рыцарю навстречу, и он едва не заплакал от радости, опознав ручной железный фонарь с пылающими огненными языками за стеклянными дверцами.
Хозяин фонаря покосился на Говарда с удивлением и молча протянул ему ладонь.
— Милеста! — рыцарь широко улыбнулся. — А я как раз недавно о тебе вспоминал!
Потом он заметил, что вечный узник западного угла одет в старый потрепанный мундир с эполетами, что на груди у него пламенеет светлая голубая нашивка и что из-за его спины выглядывает рукоять печально известного риттершверта. Печально известным его называла госпожа Эли, и если отставной командир шестого пограничного отряда выносил оружие из своих комнат, она всегда поглядывала на чуть изогнутый, потемневший от времени клинок со странно мечтательным выражением на лице.
Милеста был невероятно изящным и двигался очень грациозно. Ему досталось довольно слабое женственное тело, но хайли по этому поводу не расстраивался и успешно доводил его до нужного состояния. Мол, ну и что, пускай у меня хоть березовые веточки вместо рук, я все равно не сдамся, я все равно буду учиться фехтованию, стрельбе из лука и ближнему бою; Эли как-то рассказывала, что раньше Милеста щеголял кровоподтеками и синяками, а потом щеголять кровоподтеками и синяками начали его противники. Из-за необычной внешности — во всяком случае, для ребенка лесного племени, — в детстве его отчаянно дразнили ровесники, и если будущий командир войска Драконьего леса не донимал своих учителей просьбами показать новые приемы, то надежно прятался. И найти его не могли ни отец, ни мать, ни тем более стража, поднятая королем Тельбартом во избежание криков и слез — пока Милеста сам не вылезал из какого-нибудь звериного логова и не поднимал брови: мол, что?
Тридцатью годами позже его зауважали, как воина, и насмешки немедленно захлебнулись. Не отыскавший друзей, будучи ребенком, и привыкший находиться в полном одиночестве, хайли взял на себя разведку и не единожды приносил ценные сведения об армии Талайны, о текущей ситуации на рубежах Этвизы и об очередных ссорах между эльфами и гномами. А еще раньше, до уничтожения всех триннских корабельных портов, Милеста собирал сведения о Карадорре, о княжестве Адальтен и о Вьене — и это нравилось ему, пожалуй, больше всего. Бродишь по деревянным пирсам, любуешься кораблями и слушаешь, как матросы обсуждают всякую, казалось бы, ерунду — а потом перебираешь эту ерунду по крупице, по крохотной пылинке, чтобы выцепить что-нибудь полезное.
Тельбарт не ладил с эльфами, и Милеста любил их ничуть не больше, но отказаться от походов на песчаный берег во имя этой нелюбви не мог. Мимо промчался не один век, Тельбарт почему-то принял едва ли не в родные дочери абсолютно глухую девочку по имени Элизабет, эта девочка выросла и уехала к людям, Драконий лес погрузился в некое подобие сна, все исчезло, но…
Милеста помнил, как черные клубы густого дыма уходили в небо над сотнями его причалов. И бережно хранил с таким трудом собранную информацию.
На Карадорре — пять постоянно враждующих империй, они вряд ли явятся на Тринну, потому что сперва им надо разобраться со своими собственными землями. Адальтен — это архипелаг, четыре небольших острова, и каждый из них является отдельным княжеством, где правители — единокровные братья, и, в отличие от карадоррских императоров, им вполне удается находить друг с другом общий язык. Вьена — это родина повелителей смерти, не таких сильных и не таких сообразительных, как господин Эльва Тиез де Лайн, и все же — способных выудить мертвеца из могилы и заставить его работать. Где-то за Вьеной расположена империя Мительнора, а где-то за Мительнорой — «прогрессивный», как отзывались о нем адальтенские торговцы, Харалат.