У него были ясные серые глаза.
Ясные серые.
Не голубые.
Эс поднялся, порывисто шагнул к дивану и сгреб юношу в объятия.
Где-то за пределами эльфийской цитадели покачивались на каменных стеблях янтарные с блеклой карминовой каймой цветы. Где-то за пределами эльфийской цитадели они сталкивались между собой, и хрупкие беспокойные лепестки радостно — или грустно — звенели, порождая то смех, то плач. Колоссальная невидимая сеть уснувшего радиуса лежала под эльфийскими башнями, но Эс всего лишь о ней догадывался, а его названый ребенок — улавливал ее рефлекторно, как частицу своего тела.
Различить ее был в состоянии только Шель. Только последний мужчина в семье Эрветов, и он сидел у далекого песчаного берега, наблюдая, как беспечные каменные ростки любопытно выглядывают из-под зимнего снега.
— Эдамастра, — горестно прошептал бывший хозяин замка Льяно, — погибла по моей вине. Погибла не потому, что Язу хотел величия, а потому, что я, убегая, пожелал ей к чертовой матери сгореть. Подземная огненная река добралась до нее случайно, как бы отзываясь на это мое пожелание — потому что я Создатель, Уильям, я второй Создатель, я тот, из кого состоит исчезнувшее небо, из кого состоит деревянная мительнорская цитадель, и пол под ногами юного императора, и запертые окна, и площадь, и… пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, пожалей меня, пожалуйста, сдержи свое слово и останься, умоляю тебя — останься со мной, не выбрасывай меня, не выгоняй меня, я… Уильям, это я убил Карадорр, это из-за меня белый храм на острове занесло метелью, это по моей вине Лаур едва не замерз под лодкой на берегу империи Ханта Саэ, это из-за меня Лойд…
— Уснула? — мягко отозвался юноша. И нежно погладил крылатого звероящера по растрепанным волосам. — Нет. Она уснула, потому что Гончий по имени Талер Хвет все-таки сумел до нее дотронуться. Все-таки сумел ее выдернуть — и спасти, потому что иначе она бы уничтожила сама себя.
Стало тихо. Блестящая соль катилась по загоревшим щекам бывшего хозяина замка Льяно, а ресницы Уильяма были абсолютно сухими, как если бы его нельзя было ничем задеть.
Чертово колесо уходило в темноту орбиты. У кодовой панели безнадежно горела надпись: «ПРИСТЕГНИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, РЕМНИ».
Железные волки вынудили команду «Asphodelus-а» рассыпаться по тропическому лесу, и отважная беловолосая девочка закрыла собой измотанного полковника. Наглого и противного, но если Талер сказал, что надо спасать людей, то из этого правила не стоит вычеркивать даже такую неприятную личность.
Капитан Хвет застыл по колено в морской воде, и вокруг него билось размеренное дыхание прибоя.
— Он очень ее любил, — пробормотал Эс, чувствуя, как под его ключицами все как будто бы трескается и рвется.
— Очень, — согласился Уильям.
========== Глава двадцать третья, в которой Эдлен много улыбается ==========
Ребекка и Габриэль попрощались под розовой робинией — обменялись деловитым рукопожатием и уже почти разошлись, когда маленькая рыжая девочка обернулась и окликнула:
— Эй?
Рыцарь остановился.
Она подошла к нему и несколько виновато поймала за рукав, сжала белыми, как снег, пальцами его манжету.
— Пообещай мне, — в ее голосе впервые не было никаких эмоций, как будто она спрятала их нарочно, — что если ты вернешься, ты обязательно меня найдешь. Я хочу посмотреть на тебя… настоящего. Хочу до тебя дотронуться. Хочу снова пройтись по руинам Шакса, хочу увидеть Сельму, хочу убедиться, что слухи о памятной стеле — это не выдумка и не бред. Пообещай мне, пожалуйста, Габриэль.
Он покладисто кивнул:
— Обещаю.
Пальцы девочки дрогнули и разжались.
— Габриэль, — повторила она, — там, в подземелье… ты ведь слышал, что сказал господин Лаур? «У нашего Мора лопнула изнанка. Я ничего не смог изменить». Это значит, что мы, наверное, погибнем. Я не знаю, сколько у нас времени, могут пройти века, а могут какие-то жалкие часы, но… я и не пошутила. Пока Мор еще не утонул в океане, пока соленые волны еще не стали непроницаемой темнотой… доберись до меня, пожалуйста. Умоляю тебя, выполни мою просьбу и доберись.
Он открыл было рот, чтобы уточнить, как именно должен добраться до Брима и примыкающих к нему поселений за «жалкие часы», но девочка уже пропала. Лишь сабернийская робиния горестно покачивалась на ветру, вместо пожелтевших к осени листьев как будто роняя слезы.
Габриэль ожидал, что проснется в одной из комнат чужой деревянной цитадели — кажется, он уснул в библиотеке, на одном диване с Милрэт, и она забавно шутила о грядущем гневе своего отца, — но сон отказался исчезать и продолжился, равнодушно ломая установленные Ребеккой грани.
Млар с ужасно развороченной раной в боку наклонился над лесной поляной, где сквозь белую корку наста вытягивались и распахивали бутоны тысячи янтарных соцветий. Окровавленные повязки съехали так, что из-за них, по идее, семнадцатилетний рыцарь оказался едва ли не слепым — и, тем не менее, уверенно погладил карминовую кайму по внешнему краю звенящего лепестка.
— Смерть, — мягко произнес он, — милостива.
Задетый каменный цветок неуклюже закачался на удивительно гибком голубоватом стебле — и коснулся ближайшего сородича, а ближайший сородич передал это его касание по всей поляне. И Млар усмехнулся, криво и зло, потому что теперь под его ногами постоянно множилось тихое зовущее: «Эл? Эл?.. Эл?!»
— Какими бы красивыми, — с ненавистью бросил он, — вы ни были, у вас ни за что не получится заменить собой солнце.
Цветы послушно погасли, и раненый рыцарь с явным удовольствием погрузился во мрак.
Судя по звуку, где-то поблизости треснул под сокрушительным ударом обжигающий голубой лед, а потом наступила тишина, и в этой тишине отчетливо раздалось хрипловатое грустное: «Ви».
«Эл», согласились умирающие цветы. «Ви-Эл». На заснеженных пустошах, на дне обледеневшего озера и у скалистого берега океана… мы неизменно будем с тобой. Неизменно будем твоими.
Вязкая темнота рассеивалась так долго, что рыцарь испугался — а не его ли собственные глаза во всем виноваты? Но мимо на пушистых невесомых лапах промчалась еще одна секунда, и он понял, стоит посреди колоссального тронного зала, и с потолка ему улыбаются ангелы — а на троне сидит знакомая зеленоглазая девушка в темно-синем, богато украшенном золотыми нитями и крохотными искорками драгоценных камней платье.
— Гертруда? — удивился он. — Почему ты здесь?
Девушка не ответила.
За окнами затейливым лабиринтом переплетались освещенные фонарями улицы. Белые снежинки падали на каменную брусчатку, на бортик опустевшего к зиме фонтана и на скопление крыш, укрывая их надежным сверкающим покрывалом.
— Гертруда? — он снова повернулся к своей любимой сестре, но ее уже не было на троне. Вместо молодой и бесстрастной девушки там сидела покрасневшая от ярости женщина, и она раздавала приказы армейским командирам, а те застыли перед ней, неуклюже кланяясь и выразительно переглядываясь между собой — мол, все понятно, королева двинулась умом.
В глубине подземных тоннелей, у канала, где давным-давно ушедшие рогатые эрды заключили приток подземной огненной реки, подбрасывал к сводчатому потолку янтарный осколок мальчишка с воспаленной сетью сосудов на лице. Как будто сообразив, что за ним пускай исподволь, но все-таки наблюдают, он поймал свое вечное сокровище и крепко сжал в кулаке.
Пожелтевший свиток пергамента. Тяжелое перо, золотая чернильница и рассеянное движение кисти.
«Мой дорогой отец…»
Над старым болотом, над едва различимой ненадежной тропой танцуют синие блуждающие огни. Юный император по имени Эдлен следует за ними, зыбкая болотная грязь колеблется вокруг его ребер, огни, старательно издеваясь над своим пленником, отлетают все дальше, прыгают над черными колодцами бочагов, отражаются в неподвижной мертвой воде. Эдлен хмурится, Эдлен кусает губы — не подозревая, что точно так же их кусал, все больше и больше разрывая беспомощную плоть, его старший брат, самый лучший стрелок в империи Сора. Эдлен хмурится, Эдлен сердится — и скорее поэтому, чем по глупости, бросается вдогонку за очередным блуждающим огоньком. Бросается вперед, а тропа уходит левее — и трясина, терпеливая голодная трясина тут же смыкается над его растрепанными волосами, а на поверхности какое-то время еще подрагивает, не желая тонуть, гибкое змеиное тело. В отблесках осенней луны аметистовые клыки выглядят едва ли не настоящими; а может, они и есть настоящие, потому что венец теряет форму, и давным-давно замершая змея расплетается, чтобы уползти к основанию хрупкого уставшего дерева.