В кресле напротив мужчины с ритуальными рисунками на побелевших скулах сидел кошмарно изувеченный труп.
— Уже лучше, — похвалил себя юный император, с горем пополам поднимаясь.
И был прав.
Существо, проглотившее добрую половину чужой плоти, благодарно оскалилось у границы его сознания.
Он уходил, пошатываясь и стараясь не удаляться от крепкой деревянной стены, потому что иначе его неудержимо клонило к обжигающе холодному полу. Левая рука распускалась багровыми цветами ран, и эти раны почему-то были недоступны высшему исцелению — зато по ним бежали синие огненные всполохи, отрезая боль, как несущественную деталь.
Прошло около двух столетий с тех пор, как старуха вела его через Фонтанную площадь — и как он подобрал яблоко, потерянное кем-то яблоко, а она угрюмо доказывала, что это плохой поступок. Прошло около двух столетий с тех пор, как в десяти шагах от нее неожиданно остановился человек с мутноватыми серыми глазами и крупицами веснушек на переносице и щеках — а она заметила, что за ее разборками с Эдленом следят, и немедленно обернулась.
«А-а-а-а, мой дорогой, мой талантливый мальчик! Ты еще помнишь старенькую Доль?»
Эдлен согнулся пополам, и его вырвало.
«Ты умирал у красивой девочки на руках, и красивая девочка была готова заплатить чем угодно, лишь бы я отобрала тебя у смерти. Видишь, какая чудесная цена?»
Пламя поселилось у него под выступающими ребрами, воздуха не хватало, и он сполз на первую ступеньку лестницы, умоляя Великую Змею, чтобы она позволила ему вдохнуть.
«Эдлен, будь любезен выпрямиться, когда тебя оценивает старший брат!»
Прошло около двух столетий.
А он все еще был юношей.
Там, на Фонтанной площади, разбился черный камень с тонкими бирюзовыми прожилками. И человек с крупицами веснушек на переносице и щеках застыл над его осколками, вроде бы не выражая ни единой живой эмоции — и предоставляя старухе Доль великолепный шанс покинуть шумную карадоррскую империю.
Человек с крупицами веснушек на переносице и щеках застыл, как оловянный солдатик. Оловянный солдатик, настаивал на этой мысли Эдлен. Стойкий и бесконечно отважный, такой, что все его враги шарахаются, едва различив рядом вооруженную мечом фигурку.
Правда, у лорда Сколота вместо меча был составной лук.
Боль отступила, напоследок гадостно зацепив локоть. Юный император напряженно думал — и чем дольше он этим занимался, тем бледнее становилось его лицо.
Мительнора оторвана от общего полотна мира, и ее все больше охватывает голод. Эдлен, конечно, отправил телеги с продовольствием в отдаленные деревни, но вряд ли это поможет людям дотянуть до весны — а чтобы дотянуть до весны, необходимо связаться с ближайшими соседями, в идеале — с Харалатом, потому что расстояние между его Западными Вратами и мительнорским Аль-Ноэром ничтожно.
В свою очередь, чтобы попросить о помощи Харалат, необходимо вернуть Мительнору на общее мировое полотно. А чтобы вернуть Мительнору на полотно, необходимо избавиться от эпицентра.
Планы складывались в его голове так ловко и так ясно, будто были фрагментами одной и той же испорченной картины, а он бережно ее восстанавливал, то и дело обмакивая кисточку в воду. Сначала — поговорить с генералами и советниками, составить официальные документы, заверить их печатью и подписью. Потом — отправить Габриэля домой, на Этвизу; скорректировать основной ритуальный рисунок, чтобы рыцарь точно не пострадал.
А потом…
Слово «ритуальный» зазвенело радостным колокольчиком — и Эдлену показалось, что уверенный мужчина в черных одеждах коснулся его рыжеватых волос, чтобы покровительственно их потрепать.
Он горько улыбнулся — и где-то на грани обморока шепнул:
— Добрый вечер, Венарта…
Первым делом Габриэль шибанул по заклятию красивым плетеным стулом. Красивый плетеный стул разлетелся на острые мелкие щепки, а нарисованная тонким пальцем грань ярко и обиженно полыхнула: мол, какого черта вы делаете, господин рыцарь? Меня создали, чтобы я была вашей обороной, чтобы я была вашей защитой — а вы об меня стулья разбиваете?
Сумасшедший грохот вынудил хрупкую девочку с неуловимо потемневшими серо-зелеными глазами дернуться и уставиться на Габриэля с явным недоумением. Тяжело дыша, рыцарь стоял у выхода, но его упрямые шаги вперед ровным счетом никуда не вели; его постоянно отбрасывало назад, он давился рыком, как будто с минуты на минуту собирался кого-то убить, и повторял незамысловатое действие.
Шаг по направлению к выходу — и тут же несколько шагов обратно. Неуклюжих и очень быстрых — только бы не споткнуться, только бы не упасть, только бы не признать свое поражение перед какой-то идиотской магией. В том, что она идиотская, Габриэль сейчас ни капли не сомневался; ему было плевать на Ребекку и на ее сны, ему было плевать на синие пятна блуждающих болотных огней, и даже на старуху Доль — ему было абсолютно плевать. Пожалуй, если бы она заглянула в библиотеку сейчас, рыцарь свернул бы ей шею голыми руками, а потом долго и увлеченно танцевал бы на ее трупе.
— Что происходит? — спокойно осведомилась девочка, перехватывая парня за локоть.
Габриэль едва не сказал, что происходит какое-то безумие, что его раздражает беспечное отношение Эдлена к вопросу о своей безопасности — но в ту же секунду непреодолимая полоса мигнула и как будто впиталась в деревянный пол.
— Понятия не имею, что, — честно признался Габриэль. — Но мне это заранее совсем не нравится. Ты пойдешь со мной?
Кажется, Милрэт всерьез обиделась:
— Что за глупый вопрос? По-моему, и самый последний морж догадался бы, что я не останусь этой библиотеке, если ее покинул мой Лен. Давай. Не задерживайся на пороге.
И она, безошибочно угадав направление, двинулась по скупо освещенному коридору к апартаментам старухи Доль.
По дороге ее настигло небольшое потрясение: блуждающие огни странно заметались над высокими подоконниками и над железными скобами для факелов, бестолково забились об фигурные своды потолка — а потом потеряли свою изначальную форму, чтобы спустя мгновение заскользить по холодному воздуху в податливых телах медуз. Им не требовалась вода, более того — в ней они бы наверняка погасли, а так — свет по-прежнему лился на пушистый зеленый ковер, выпуская на свободу целую армию хищных непоседливых теней.
Из общей комнаты, где старуха Доль обычно ужинала, если ей не хотелось идти в трапезную и будоражить своим появлением Эдлена, Венарту и его дочь, как раз выносили последнее ведро, во избежание неприятных ситуаций накрытое полотенцем. Немолодая женщина из прислуги едва-едва присела в реверансе и умчалась, предоставляя разборки с Милрэт и Габриэлем вооруженному копьем гвардейцу.
— Нельзя, — громко заявил он, закрывая до блеска вымытую дверь.
— Почему? — немедленно осведомилась маленькая спутница Габриэля, воинственно складывая руки на груди.
…именно там, в этом полутемном коридоре с танцующими у стен огненными медузами, она впервые показалась ему такой изящной и грациозной, какой в итоге он ее запомнил. Именно там он впервые восхитился ее решимостью — хотя восхититься, наверное, стоило еще в день, когда она осуждала поведение «матери» своего друга, не обращая внимания на чертов болезненный запрет.
— Приказ Его императорского Величества, — равнодушно отозвался гвардеец. — Во имя Великого Океана — да славится он в летописях и на устах.
Милрэт напряглась.
— А где я могу найти, — спросила она, — Его императорское Величество? Или, в идеале, своего отца, господина Венарту Хвета?
Гвардеец посмотрел на нее сверху-вниз, словно бы оценивая, насколько она достойна вверенной ему информации. И с видимой неохотой сообщил:
— Мой повелитель отдыхает в своем рабочем кабинете. А господина Венарту вы скоро сможете найти в подземном некрополе, его погребением займутся на рассвете солнца.
У девочки подкосились ноги.
— Что?
— Любезная госпожа. — Гвардеец поклонился. — Мне жаль, но мои товарищи вот уже полтора часа ожидают меня на четвертом ярусе. Мне велели убедиться, что апартаменты госпожи Доль чисты и надежно заперты, и возвращаться на службу. Я поделился с вами информацией, которую знал. Больше мне, к сожалению, ни слова не рассказали.