— Что у вас с рукой? — негромко уточнил он, когда юный император улегся на правый бок и неловко потянулся за пледом.
Эдлен замер. На долю секунды, но рыцарь успел заметить его острое сожаление о плохо разыгранном спектакле и о догадливости пока что бесполезного телохранителя.
— Как ты понял?
— Господин император, — укоризненно произнес Габриэль, — кого, я прошу прощения, вы пытаетесь обмануть? Оказавшись в этой цитадели, я наблюдал за вами с большим интересом, потому что на Тринне я ни разу не видел мага, способного украсть небо — и потому что я не понимал, какого Дьявола вы называете своей матерью, извините, угасающую старуху. И было бы сложно, я снова прошу прощения, не заметить, что вы — левша. Я еще удивлялся, как странно вы удерживаете перо, как странно вы пользуетесь вилкой — но никто вас не одергивал, и я подумал, что с моей стороны будет некрасиво обратить на это лишнее внимание. Кстати, — он посмотрел на Эдлена из-под полуопущенных век, — мой интерес никуда не делся. Почему так?
Юный император натянуто улыбнулся:
— Я не помню.
Изредка ему рассказывали, что «угасающая старуха» сидела не со своим сыном с утра и до позднего вечера, чтобы научить его разбираться в буквах. Что он забавно листал пожелтевшие страницы и водил указательным пальцем по выбитым в бумаге словам, беззвучно шевелил губами и часто оборачивался, чтобы уточнить: мама, а что это за символ? Мама, а как его правильно читать? И старуха Доль, терпеливо объясняя, гладила его по тогда еще коротким светлым волосам, перебирая блеклые почти белые — и вызывающие рыжеватые пряди.
Но никто не рассказывал, что она учила его окунать перо в золотую чернильницу, что она подсказывала ему, как надо поднимать со стола серебряную ложку и ловить ею пингвинье мясо, утонувшее в картофельном супе. Никто не рассказывал — и он подумал, что, наверное, оказался в деревянной цитадели уже таким, что уже таким рисовал неуклюжие силуэты журавлей на дорогом пергаменте и смеялся: погляди, мама, они танцуют…
Журавлями была украшена вся его спальня. Выцветшие детские рисунки он приколол к стене у самого изголовья кровати — и часто обнаруживал, что на подушке покоятся его ноги, а он сам лежит на краешке одеяла внизу и любуется тысячами птиц, тысячами радостных, или грустных, или влюбленных птиц. И бывало, что синие глаза юного императора находили какую-то крохотную, но потрясающе важную деталь — например, нависшие над болотом шарики, блуждающие огни. Возможно, именно тогда, в детстве, он и заключил свою магию именно в этот облик; возможно, именно тогда он и выбрал, какие забавные непоседливые существа будут скитаться по его цитадели вместо факелов.
Прямо сейчас по его цитадели скитались огненные медузы.
И он сжал кулак — уцелевший правый кулак, срывая с них щупальца.
Он, конечно, не знал, что в этот момент синие блуждающие огни вспыхнули не только под сводами его комнаты, не только под сводами коридоров, лестниц и залов, где он ходил, но и по всей Мительноре. Что они вертелись над высокими курганами, впервые за много лет поросшими голубой травой, что они сталкивались над крышами чужих домов, что они зависали над пустыми дорогами, что они мрачно слонялись по сырой земле над подземными тоннелями, что они окружили зубья дозорной башни Свера и беззвучно скользили по согретому солнцем берегу возле клотских ворот. И еще он, конечно, не знал, что они останутся — что они, свободные, независимые от эпицентра, останутся в голодной тихой империи навсегда, что они будут манить за собой путников — и что они будут знаменитыми, что харалатские эрды явятся на совсем недавно вражеские пустоши и растерянно почешут в затылках: мол, это что, магия? Но почему она до сих пор не исчезла — ведь магия должна исчезать, если ее носитель…
Ему снилось, что он стоит на коленях у змеиного алтаря. Что он стоит на коленях рядом с Венартой, и что Венарта заученно повторяет какие-то глупые молитвы. В реальности, если он и приходил к мужчине с религиозными целями, то этими религиозными целями служила исповедь; за свои почти восемнадцать лет юный император ни разу не поклонился мительнорской богине. Он уважал ее и верил, что, вполне вероятно, где-то она по-прежнему есть; ему нравилась легенда об изначальном дереве и яблоке, ему нравилось, что мир, наверное, создали из такой мелочи — а в итоге он получился таким, как выяснилось, огромным. Он уважал ее — но если бы Венарту не пригласили однажды в деревянную цитадель, он бы даже не спросил, почему венец имеет форму гибкого змеиного тела, почему гибкое змеиное тело так бережно рисуют на множестве имперских картин, почему оно встречается на каждом чертовом гобелене. А еще, должно быть, если бы Венарту не пригласили, если бы ему дали мимолетный шанс не выходить из любимого храма и не бросать в одиночестве любимую жену — он бы не умер. Он бы до сих пор смеялся, и рассеянно опускал свою прохладную ладонь на макушку Милрэт, и гулял бы с ней по улицам и площадям — гулял бы с ней под украденными звездами, удивляясь, почему их так много и почему они такие яркие, — пока мальчик по имени Эдлен коротал бы часы в библиотеке и продолжал бы издеваться над несчастными слугами, одним своим появлением вызывая бесконечный ужас.
Мальчик по имени Эдлен был бы совсем один — совсем один на шестнадцати ярусах. И на него бы охотились, как на дикое животное — с арбалетами и луками, надеясь убить, не сокращая безопасное расстояние, не позволяя твари подойти, не позволяя твари… опомниться.
Точно, подумал юноша. Я вырос бы тварью, и меня уничтожили бы куда раньше. И не стало бы эпицентра, и заклятие рухнуло бы так, само собой, и Мительнору снова окружили бы синие холодные волны. Я бы не прикидывал, как бы мне половчее пропасть.
Потом ему традиционно привиделся стойкий оловянный солдатик. И укоризненно покачал седой головой — мол, ну что же ты?..
Почти восемнадцать, с отчаянием повторил Эдлен. Я хотел, чтобы Венарта снова разбудил меня сразу после невидимого рассвета, чтобы он снова принес мне какую-нибудь мелочь вроде ящерицы, которая утонула в янтаре — и янтарь застыл, напрочь отказываясь с ней расставаться.
Да что там — я бы хотел, наверное, даже стоять у последней пограничной линии Круга, обнимая журавля, чудесного журавля со сломанной шеей, журавля, не успевшего как следует остыть — а значит, настоящего, неподдельного, значит…
Он всхлипнул. И Габриэль, вроде бы задремавший с накинутой на плечи курткой, немедленно повернулся на этот всхлип.
До десяти лет он спал в одной комнате со своей сестрой, потому что, будучи разлученными, будучи разделенными крепкими рубежами стен, близнецы едва не сходили с ума от страха. И если Габриэлю удавалось, до крови искусав губы, пальцы и ладони, убедить себя, что все это бред, что мертвая сестра ему только чудится, то Ру нуждалась в нем так горестно, что в итоге родители махнули рукой на их ненормальную связь и поставили две кровати настолько близко, что при желании девочка могла дотянуться до своего брата и убедиться: он рядом, он с ней.
Он часто болел, и она сидела с ним до утра, не спеша задувать хрупкую свечу; если ему было особенно плохо, она читала ему сказки, чтобы отвлечь. Он засыпал под ее размеренное бормотание: вот рыцарь шагает по лесной тропинке, сжимая рукоять меча и оглядываясь — не выскочит ли из пышной зеленой кроны долговязая тощая выверна?..
При этом воспоминании рыцаря передернуло. И он посмотрел на юного императора с такой благодарностью, с какой не смотрел, наверное, ни на кого раньше.
Эдлен поежился во сне, левая рука соскользнула и теперь лежала поверх тонкого пледа — вся какая-то изломанная, с неловко подвернутым запястьем. С минуту поколебавшись, рыцарь поднялся, подошел к юноше и попытался устроить ее нормально — но его пальцы прошли сквозь полотно иллюзии, смяли потемневшие плотные повязки и не ощутили под собой ничего, кроме кости.