А потом началось безумие.
Рыцарь окрестил себя капитаном пиратского корабля — и, как следует разогнавшись, прыгнул на невысокий диван. Дивану это не понравилось, и он поехал по внезапно обледеневшему полу к южной стене; Эдлен просто поскользнулся и грохнулся, вынудив целую стаю ледяных искорок взлететь и снова упасть, покрывая собой, как снежинками, его рыжеватые ресницы и брови. Черное змеиное тело, хрустально звеня, укатилось под императорскую кровать; Эдлен смеялся так, что едва не захлебнулся, хотя картина, в общем-то, была вполне рядовая.
Обеспокоенные стражники заглянули в зал, из которого явно потянуло холодом — и удивленно застыли на пороге, потому что их император сидел и вдохновенно что-то орал, а Габриэль, выпрямившись во весь рост и попирая ботинком кожаный подлокотник, отдавал ему честь. Милрэт сдавленно хихикала где-то на фоне; впрочем, стоило сумасшедшей компании заметить не то чтобы званых, но обязательных гостей, как гости были вынуждены присоединиться к их загадочному веселью.
Сдавленное хихиканье Милрэт усилилось, когда латные сапоги, высекая изо льда искры, послушно — и опасливо — двинулись по кругу. Это было похоже на парад — стражники шли, вооруженные копьями и совершенно серьезными выражениями лиц, шли, стараясь чеканить свои шаги, хотя кто-нибудь из них то и дело поскальзывался и ругался, и его ругань эхом отражалась от потолка.
Ближе к рассвету Милрэт, юный император и Габриэль сидели на пушистом ковре, лениво переставляя по карте фишки, и девочка несколько виновато уточнила:
— А что с Мительнорой? Она действительно обрывается в океан?
— Ага, — рассеянно отозвался юноша. — Но я уже выяснил, как вернуть ее на общее мировое полотно, и планирую заняться этим в самое ближайшее время.
— И как же ее вернуть? — настаивала девочка, потому что Эдлену выпал случайный дополнительный ход, и он тут же принялся высчитывать позицию своей фишки относительно предыдущей.
— Что? А-а-а… надо всего-то сломать установленный эпицентр. Ничего сложного. Правда, если мы сделаем это раньше, чем отправим домой тебя, — он все так же рассеянно покосился на Габриэля, — обратное заклятие может не получиться. Я хочу поменять, — он снова наклонился над исчерканной картой, — эти ходы местами. Я уже нарисовал необходимые грани, осталось поделиться с ними энергией — и ты окажешься дома. Завтра. После праздника. Хорошо?
Точно, подумал Габриэль. Обратное заклятие. Госпожа Ванесса, господин Хандер… мое желание сказать Говарду «извини» — сказать, не объясняя, за что…
«По мне наверняка скучает Гертруда».
— Ты же говорил, — напомнила Милрэт, — что это произойдет не раньше, чем через месяц. Что изменилось?
— Ну, — Эдлен подождал, пока она тоже переставит фишку на следующий потрепанный полукруг, — браслета больше нет, и никакой металл не сдерживает мою магию. Прямо сейчас я куда сильнее, чем был, и способен, в принципе, на что угодно. Иначе, — он с надеждой потряс белый кубик с точками-цифрами, едва-едва сжимая правый кулак, — я бы не стал тратить силы и создавать из ничего лед.
Девочка хорошенько взвесила его слова — и успокоилась, потому что не нашла в них изъяна. А вот Габриэль, неожиданно притихший после вопроса юного императора, виновато опустил голову.
— А если, — глухо произнес он, — если я передумал? Если меня уже не волнует мнение моих дяди, тети и… сестры? Если я хочу остаться, чтобы наконец-то и правда быть вашим… твоим телохранителем?
Юноша молча отодвинулся от бумажной карты, и у него странно дернулось левое плечо.
— Ваше императорское… — начал было рыцарь, но тут же выругался и сорвался: — Эдлен? Пожалуйста, позволь мне это.
Позволь, подумал он, не сопротивляйся — ведь я прошу так искренне и так… горько, позволь мне поддерживать, спасать и еще тысячу раз вынуждать тебя смеяться, позволь мне быть… наверное, причиной твоего смеха? Даже так, даже огородным чучелом, даже в роли бестолкового циркача — позволь, мне хоть кем-то быть. Хоть кем-то рядом с тобой.
Я нахлебник, сам себя оборвал он. Я всего лишь нахлебник. И там, в особняке семьи Ланге — хотя это моя семья, но такая дальняя ветвь не должна обо мне заботиться, она вообще не должна была со мной возиться, не должна была возиться с калекой. И здесь — потому что, если не врать, если не уклоняться от истины, то мительнорскому императору вовсе не нужна моя защита, вовсе не нужна моя доблесть. Он — волшебник, и его броня — это заклинания. Которые приносят ему больше видимой пользы, чем…
Ну нет, рассердился рыцарь. Еще чего, давайте-ка я сяду и хорошенько себя, несчастного, пожалею — поглажу по волосам, обниму, вытру слезы на чудесных розовых щечках — угу, давайте-ка я себя пожалею, давайте-ка я буду по-настоящему бесполезным, бесхребетным и гадостным, как слизняк под сапогом каждого проходящего мимо человека.
И продолжил:
— Потом, если что-то пойдет не так, я уплыву. Мительнора снова будет окружена волнами Великого Океана, и я уплыву, это не проблема, я найду подходящий… корабль. Даже если никто не бывал у земель Тринны с тех пор, как она отказалась принимать гостей… я найду способ до нее добраться. Эдлен, я…
— Это приказ, — очень спокойно и очень мягко произнес юноша, по-прежнему избегая смотреть на своего собеседника. — Приказ, понимаешь? Как император и как твой господин — я приказываю тебе не болтать ерунды. Ты оказался на Мительноре по моей вине — и по моей же вине хочешь на ней остаться. Но это бред, потому что пускай ты будешь доволен своим решением, пускай ты будешь гордиться, что не бросил меня и Милрэт, что ради нас отмахнулся от своих родных… пройдет месяц, Габриэль, и все изменится. Ты не высокомерный ублюдок и тем более не лжец. Так не лги себе. Ты скучаешь, я не слепой и вижу, какая улыбка появляется на твоих губах, едва ты вспоминаешь о любимой сестре. Не заставляй, — его сорванный голос окончательно пропал, и остаток фразы утонул в надсадном шепоте: — такую красавицу по тебе тосковать.
В комнате было ужасно тихо — так, что девочка слышала ненавязчивое шипение синих беспокойных огней над железными скобами для факелов. Габриэль кривился, как если бы ему наступили на больную мозоль, в неуклюжей попытке не показать, как сильно его задели слова юного императора.
Все-таки не спал? Все-таки слышал?..
Эдлен снова потряс в кулаке белый костяной кубик. Сделал ход, и его темно-синяя фишка пересекла последний рубеж у самого краешка пожелтевшей карты.
— Я пойду, — все тем же надсадным шепотом сказал он. — Мне пора.
Он лежал на подушках, рассеянно поглаживая правой ладонью теплый уголок тонкого пледа. И старался думать о пустяках, но пустяки напрочь отказывались коротать длинные предрассветные часы в его молчаливом обществе.
Он должен был умереть.
Обязательно — должен был умереть, как бы это ни было грустно, обидно и… наверное, больно?
Он хотел было повернуться на левый бок, потому что он любил спать на левом боку — но сгоревшее плечо отозвалось такой дрожью, как будто собиралось окончательно отвалиться. Он стиснул зубы, сдерживая стон — у дверей стояли заспанные стражники, периодически опуская свои копья — так, что пятка била по деревянному полу. И удар, кажется, получался на грани слышимости, но нервы юноши были так напряжены, что он различал и сдержанные зевки, и неохотные ругательства на пробежавшую мимо крысу, и немедленное предложение поймать ее и преподнести в качестве подарка господину императору — «помнишь, он ведь обожает крыс, особенно потроха…»
Особенно потроха, повторил он и закрылся одеялом. Крысы умирали довольно быстро, и он плохо помнил, как именно за ними охотился, но одну деталь его память бережно сохранила — возможно, чтобы вечно корить своего хозяина за эти убийства. Надрывный, утопающий в тошнотворном бульканье писк; он поежился и обхватил раненое плечо тонкими ухоженными пальцами, едва сдерживая слезы.