— Господин Хелен и госпожа Риара из цитадели Эль-Ноэра… госпожа Ритти и госпожа Эверьен из цитадели Хлесты… господин Тьер из пограничной крепости Лорны… — надрывался пожилой распорядитель.
Человек, одетый в черную военную форму с точно такой же латной перчаткой, как у Эдлена, вежливо кивнул своему императору. Не заморачиваясь поклоном, и Габриэлю это не понравилось — а Эдлен пропустил мимо ушей чужое замечание, что с мительнорским повелителем шутки плохи и что спина ни у кого не треснет, если ее хотя бы капельку наклонить.
К удивлению Габриэля, господина Тьера не зацепила эта едкая фраза. Он лишь рассеянно обернулся, понял, что произнес ее не император, и весело подмигнул.
Если бы не счастливый оклик дочери господина Венарты, рыцарь тут же заподозрил бы солдата в тысяче разнообразных грехов — и не отпустил бы, пока Тьер не доказал бы ему обратное. Но Милрэт, в своем пышном белом платье с блеклыми зелеными вставками, заметила знакомую широкоплечую фигуру под рамой одного из украшенных невесомыми гирляндами гобеленов — и метнулась к ней, забыв о приличиях, потому что какие, к черту, приличия могут быть, когда спустя невыносимо долгий срок ты опять встречаешь старого друга?!
— Тьер! — повторяла она, повиснув у солдата на шее. — Тьер, Дьявол забери, как же я рада тебя видеть! Ты здорово подрос, твой отец уже передал тебе свои чудесные корабли? Теперь ты будешь мительнорским адмиралом? Как здорово! А я тут живу, да, на правах лучшей подруги Его императорского Величества. Что? Да нет, тебе показалось, Эдлен очень хороший, просто мать ни разу не выпускала его на улицу, и он, должно быть, в шоке от тамошнего… хм-м-м… объема. Кстати, как адмирал, ты ведь подчиняешься только императору? Попозже я вас обязательно познакомлю, а пока, Тьер, чтоб у тебя в кармане лягушка квакала, пошли потанцуем. Потом пройдемся по трапезному залу, я тебе самые лучшие блюда сегодняшние блюда покажу…
Посмеиваясь и обмениваясь вопросами, странная парочка удалилась. Тьер был выше девочки на две головы, но держался так, будто она была его коллегой, с которой можно быть откровенным и не беспокоиться, что потом эта откровенность вылезет нынешнему адмиралу боком.
Эдлен худо-бедно успокоился и вернулся в праздничные залы, где к нему постоянно подходили мужчины в темных ритуальных мантиях и женщины в расшитых золотом и серебром платьях, преподносили подарки и желали долгих лет жизни. Габриэль не отставал, сжимая своими напряженными ладонями рукояти парных мечей; стоило какой-то старухе потянуться к бледной щеке юного императора, как он оказался у нее на пути и мягко, но непреклонно сообщил, что его милорд не любит чужие прикосновения. Старуха, похоже, истолковала это превратно, зато не обиделась — и нырнула обратно в шумную толпу, а за ней по деревянному полу волочился тонкий подол аккуратно подпоясанной юбки.
Эдлен был сама любезность, и его окружили со всех сторон, осыпая поздравлениями, как лепестками роз. Господин бургомистр под шумок поинтересовался, как скоро юный император наладит старые торговые союзы с Вьеной и княжеством Адальтен — и как скоро вернется океан, чтобы корабли снова покинули пока что сломанные мительнорские пристани. На него сердито зашикали, но Эдлен терпеливо пояснил, что океан вернется в самое ближайшее время, а помимо восстановления союза с некромантами и повелителями архипелага, известного своими вишнями, планируется новый союз — с харалатскими эрдами, с целью спасения голодающих пограничных деревень. Бургомистр на секунду замер, не способный поверить, что слова императора ему не чудятся и не снятся — а потом едва не упал в обморок; толпа вокруг юноши заметно выросла, и люди начали задавать неудобные вопросы.
Впрочем, следовало признать, что ответ императора им скорее понравился, чем не понравился. Жители столицы были прекрасно осведомлены о голоде в пограничных деревнях — и рады, что их нынешний правитель не забывает о печалях своих подданных даже в такие беззаботные дни, как собственный день рождения.
Всего за несколько минут Эдлен вымотался так, словно бы ему поручили снести гору, и он это сделал — а теперь лежал на обломках, ожидая, пока успокоится его свихнувшееся сердце. Оно колотилось так, словно собиралось выбраться из тюрьмы хрупкой человеческой плоти — и остановиться, прямо сейчас, прямо здесь, не дотерпев, не сумев… не закончив.
Перестань, требовал юноша. Перестань; от тебя всего-то и надо, что поработать до конца вечера, а потом я сам… тебя отпущу.
Невыносимо болела сожженная рука. И по крупице, по капле стекалась на отведенное ей место покинувшая Эдлена магия, доказывая, что без тяжелого медного браслета восстановиться ей куда легче.
Грянула музыка, и воодушевленные пары немедленно сорвались в танец. Одинокие женщины и совсем еще молоденькие девушки с надеждой косились на юного императора, до определенной поры отказывая всем, кто покушался на их компанию.
— После войны с эделе, — негромко признался Габриэль, наклонившись к уху своего господина, — я гостил у короля Уильяма, повелителя Драконьего леса и белого замка Льяно. Лучший друг короля Уильяма — оборотень, наполовину человек, наполовину дракон, и этот парень пишет неплохие стихи. Как-то раз госпожа Эли предложила устроить небольшой праздник, безо всякого повода, просто потому, что почти все ее товарищи — и новые, и старые, — были рядом. Мы сидели за общим столом, пили вино, обменивались разными историями… лучший друг короля Уильяма ни с кем толком не разговаривал, опрокинул в себя, наверное, бутылки три, а потом…
Эдлен смотрел, как его личный телохранитель улыбается своим воспоминаниям — и невольно улыбался тоже.
— …вот, потом он залез на стол, опрокинул фарфоровое блюдо с печеньем и начал что-то бессвязно орать. То есть нам сначала показалось, что бессвязно, а спустя минуту мы сообразили: это они, его знаменитые стихи…
Необычными звенящими аккордами звучала гитара. Захлебывалась неказистой мелодией тяжелая арфа, подчиняясь натруженным пальцам своей хозяйки, чей лоб пересекла едва различимая напряженная морщинка — успеть за товарищами, успеть, успеть…
— Значения некоторых слов я так и не понял, но они и сейчас вертятся у меня в голове, стоит лишь мне увидеть пышные торжества, такие, как сегодня. Лучший друг короля Уильяма бормотал, что…
Милрэт обнимал за талию господин Тьер. Поймав рассеянный взгляд Габриэля, он снова подмигнул, и это подмигивание снова показалось рыцарю ужасно паршивым.
— Я дремаю внутри, пока все не восстановлю,
не играет бу-диль-ник — я сам выбираю время.
Если я просыпаюсь, то в небе гремит са-лют
и шумят у вок-за-ла березы и можжевельник.
Если я просыпаюсь — меня достают наверх;
ради танца мужчина и женщина стали парой.
Закружились по залу — легко, на виду у всех, —
не боясь подойти на длину одного удара.
Милрэт насторожилась и оглянулась, но спустя мгновение пропала. В зале было чересчур много людей, чтобы и дальше прислушиваться к речи Габриэля.
— Не хватает ни сил, ни иронии, ни черта.
Я такой молодой, а по сути — ужасно старый.
Если честно, я страшно замучился и устал.
Ради танца мужчина и женщина стали парой,
закружились по залу, и бьется веселый смех
об узилище музыки — тихой и благородной…
Эдлен не назвал бы музыку тихой. А благородной — назвал бы, поэтому рискнул и, попросив рыцаря не исчезать надолго, пригласил какую-то смешливую девчонку избавить его от скуки.
Габриэль не обиделся и не расстроился. Он хотел запомнить деревянную цитадель такой — шумной, веселой, теплой, заполненной людьми, больше не пустынной и не запуганной, как при чертовой старухе Доль. И таким хотел запомнить юного императора — пускай и уставшим, но зато, вроде бы, совершенно счастливым, наконец-то рискнувшим избавиться от запертых ставень и запертых дверей, наконец-то попавшим в искристое переплетение ослепительного света звезд.