Даже вселенная может ошибаться. Неожиданно во вселенной раздался звон, становившийся все сильнее и сильнее. Этот звук заглушил музыку небесных сфер, песнь войны, и танец великого Султана в центре вселенной. Мир вокруг Кенсуке не выдержал и стал разваливаться на части.
Кенсуке проснулся в своей постели. В окно светило солнце. Его кот стремглав рванул из-под кровати к закрытой двери. Врезавшись в нее, он присел на все четыре лапы, ошеломленно мотая головой.
«Ничего себе кошмар, – сказал Кенсуке про себя. – Начитался, блин, всяких книжек. Но в них все же есть много правды. Слишком много фактов подтвердилось, чтобы отмахиваться от остального. Надо поторопиться, – подумал он. – Время уходит».
Вторую передышку он не получит.
Удивление Синдзи росло с каждой секундой, пока он смотрел на постановочный бой Тодзи и Аски. Они очень хорошо владели мечами, но он боялся, что они могут покалечить себя или других актеров. Мечи были тупые, но достаточно увесистые, а они уже практически не замечали никого, кроме себя.
Шла сцена перед пиром – кульминация спектакля. Все стояли на своих местах, одетые в костюмы. Синдзи никогда прежде не видел так тщательно выполненного спектакля. Намура-сенсей постарался на славу.
Синдзи стоял за кулисами. В этой сцене он не играл, а вот в следующей у него был большой кусок. Сейчас все еще живы, и пир играл в этом не последнюю роль. Рядом с ним появилась Козуе, игравшая одну из подчиненных Кассильде жриц, и потянула его за рукав. У нее были короткие коричневые волосы, и она носила очки, которые не могли скрыть ее ярко-голубых глаз.
– Это освещение сводит меня с ума, – она посмотрела на мигающие светильники. – Такое впечатление, что светильники передают какое-то секретное сообщение.
– Просто неумелые осветители. Намура-сенсей ругался на них много раз.
– Все равно от них не по себе. И от всего спектакля тоже. Разве ты не чувствуешь?
Синдзи потер покрытые гусиной кожей руки.
– Да. А от этих афиш у меня мурашки по коже. Мне не нравится этот Желтый знак. И мне плохо, когда я рядом с ним, Я не пойму почему, ведь это просто какая-то сложная спиральная тильда с точкой посередине.
– Вероломный друг! Ты предал моего короля, мужчину которого Я ЛЮБЛЮ! – закричала Аска со сцены, делая выпад мечом и пронзая Тодзи. На самом деле меч прошел мимо Тодзи, но из зала все выглядело по-настоящему.
Козуе толкнула Синдзи локтем.
– Так кто тебе НА САМОМ ДЕЛЕ НРАВИТСЯ больше? Правда, что Рей твоя подружка?
Синдзи покраснел.
– У меня… меня нет подружки.
– Ёхт, ты, пожирающая сосиски сука! – закричал Тодзи, делая шаг назад – ОВВВ! – он ударился головой, что случалось с ним каждый раз, когда они проигрывали эту сцену.
Козуе удивленно моргнула.
– Пожирающая сосиски сука? Этого нет в сценарии.
– ПРЕКРАТИТЬ! – закричал Намура-сенсей.
Рицуко нахмурилась. Происходило что-то необычное. Практически последние одну или две недели взятый в плен Херувим находился в коматозном состоянии. Теперь же он очнулся и ковылял по своей клетке. Его плоть перестала сереть и начала приобретать свой первоначальный цвет. Он расхаживал по клетке, напевая что-то с изменчивым, трудноуловимым ритмом, и изредка издавая радостные крики.
– Возможно, он болел, – предположила Майя. – Но теперь ему лучше.
– Раньше он хотел умереть, – ответила Рицуко. – Я бы так сказала. А теперь он чего-то ждет. По крайней мере, так выглядит.
– Так что, он умный? – удивилась Майя.
– Даже кошки могут предвкушать обед, – ответила Рицуко, надеясь, что это не их случай.
Не обращая ни на что внимания, Херувим задрал голову вверх, ища что-то видимое только ему и издавая трели непонятной песни.
Рей поднялась с кровати. В ее взгляде светилось раздражение. Она медленно пересекла комнату и вышла на балкон.
Рей посмотрела на звезды, ища что-то невидимое. Высоко в небе сверкал Альдебаран, притягивая ее взор.
Так она стояла и смотрела на сверкающую звезду, напевая при этом странную мелодию.
Аска откинулась на спинку дивана.
– Ты хочешь повторить эту сцену снова?
– Ну… я… – почесал затылок Синдзи. – Ты еще не устала?
– Немного, – призналась Аска. – Но… Я все еще не довольна…
В этот момент, в комнату вошла Мисато, с пивом в одной руке и куском пиццы в другой. Она остановилась и, сердито нахмурившись, посмотрела на детей, расположившихся на диване.