Но сегодня, на заседании Совета Безопасности ООН, было принято решение о совместном восстановлении Токио-3, в котором примут участие представители многих стран, – лицо девушки озарила улыбка, и она протянула руку, указывая в другую сторону. Камера развернулась, и зрители получили возможность увидеть десяток экскаваторов и бульдозеров, расчищающих завалы, и множество людей в строительных касках, суетящихся вокруг. Репортер продолжила, – Город будет восстановлен в своем прежнем облике, за исключением Геофронта, на месте которого раскинется огромное искусственное озеро и мемориальный парк. Токио-3 станет символом победы и неустрашимого духа людей, сделавших для победы все возможное и невозможное… – репортер сделала паузу, улыбка исчезла с ее лица, – …и отдавших за победу свои жизни. Пусть люди, которым предстоит жить в обновленном Токио-3, вечно помнят и чтят имена героев, отразивших нависшую над миром угрозу, – в уголке глаза девушки появилась едва заметная слезинка, и она быстро смахнула ее, – С вами была Мегуми Канзама, Japan Today. Из Токио-3, где сегодня начаты работы по восстановлению города.
– Снято! – объявил оператор.
Мегуми кивнула, опустила микрофон и потянулась за сигаретами.
– Отличная работа, – похвалил ее оператор, – Эта слезинка в конце – высший класс. Как тебе такое удается?
– Дурак ты, Сабуро, – беззлобно ответила Мегуми, глубоко затягиваясь.
Оператор усмехнулся.
– Готов поспорить, этот репортаж даже близко не сравнится по рейтингу с тем, что мы сделали на борту «Неустрашимого». Я думаю, Пулитцеровская премия тебе обеспечена. Да и мое резюме украсят кадры из того репортажа.
Мегуми не без трепета вспомнила события недельной давности, ничуть не разделяя восторга Сабуро. Тогда, на этом чертовом крейсере, беспрестанно страдая от морской болезни и каждую минуту ожидая нападения, она несколько суток не могла ни есть, ни спать, и мечтала только об одном – вернуться в тот день и час, когда она решила стать телерепортером и придушить саму себя.
Перед ее мысленным взором снова вставали картины того боя. Тяжелые бомбардировщики, медленно плывущие высоко в небе над кораблем; стрелы баллистических ракет, что с ревом вырывались из пусковых установок «Неустрашимого» и оставляя за собой огненные шлейфы, исчезали где-то за горизонтом; расходящиеся по воде концентрические волны от взрывов сверхмощных глубинных бомб. Она с содроганием вспомнила, как один из эсминцев, сопровождающих соединение, мощным ударом подбросила над водой огромная серо-зеленая туша, стремительно всплывшая из бездны, и как корабль разломился и затонул прямо у них на глазах.
Наконец, она вспомнила, как после окончания боя, когда было получено подтверждение успешного поражения цели и на поверхности воды расплылось огромное, цветом похожее на нефтяное, пятно, один из истребителей пронесся так низко над палубой крейсера, что воздушный поток сбил ее с ног. Мегуми шлепнулась на задницу, юбка задралась чуть ли не до пупа, а бесстыдник Сабуро все заснял. Хорошо хоть репортаж шел не в прямом эфире.
Все эти кадры, кроме сцены с задранной юбкой, снятые и прокомментированные единственными гражданскими представителями СМИ в зоне операции, уже успели обойти весь мир. Но Мегуми никогда не смотрела свои собственные записи и не имела ни малейшего желания это делать. Ей вполне хватало воспоминаний.
– Я слышал, все еще идут локальные столкновения с жабами на тихоокеанском побережье, – заметил Сабуро, – Может, шепнешь словечко своим друзьям в NERV, чтобы нам позволили…?
– Нет! – сказала, как отрезала, Мегуми, взмахнув рукой с зажатой в ней сигаретой, – Эта война еще не закончена, но я больше не хочу рассказывать о сражениях. Я устала от этих картин насилия и смерти. Я самой себе кажусь каким-то зловещим вестником апокалипсиса, появляющемся перед камерой только там, где льется кровь и гремят взрывы. Еще немного, и мной начнут пугать детей.
Возрождение – вот что интересует меня сейчас. Мы должны больше внимания уделять тому, как будет жить мир, избавившись от дамоклова меча, висящего над головой.