… Меховой комбинезон с куколем и суконной личинкой, которого она до сих пор не помнила. Один нос, осёдланный тёмными очками, торчит из инея. Толстые перчатки. Собачьи сапоги-унты. Удивительно, что ей не холодно и не жарко, — просто никак.
А впереди — то, что заставило невольно протянуть руку, чтобы отодвинуть очки книзу и самой глянуть вверх, прищурившись.
Сияющее аквамарином небо. Невероятной высоты ледяная стена, почти отвесная, всех оттенков и граней белизны. И по ней неподвижно течёт широкий, ярко-красный, кровавый ручей, с выступа на выступ, со ступени на ступень, растекаясь внизу плавной горкой.
Вдруг наверху появилось нечто похожее на распластанную медузу или веретено, но грязно-серое, плотное, оно неслось вверх с огромной скоростью, вышло на горизонталь, затормозило прямо в воздухе, развернулось по дуге, круто уходя вниз за горизонт. Марина повернула голову.
Крошечная оранжевая фигурка на верху обрыва помахала ей рукой и начала торопливо спускаться.
— Эй! — услышала она. — Ты с дискетты? Почему в стороне от всех?
Вот ещё новость. До сих пор Марина не задумывалась, на каком языке говорит и как её понимают. Полилингвизм кончился. Однако это был давно забытый синеморский диалект, и вспомнить его оказалось легче лёгкого.
Девушка, тем не менее, покачала куколем из стороны в сторону: не знаю, не понимаю вообще ничего.
Человек в мгновение ока соскользнул с невидимой лестницы и приблизился: засунут в футляр, поперёк носа такие же очки, как у неё, короткие усы и бородка торчат вперёд щетиной снеговых сосулек, однако губы, по крайней мере, обыкновенные. Пухлые.
— С тобой говорили, когда стали одевать? Когда очнулась?
Марина смотрела.
— Ты должна бы уже знать. Смотри на меня. Имя помнишь?
— Мари.
Вторую половину она приберегла для «запредельной сестры». Рина. Рейна, королева.
— Мария, значит. Маша, Машенька. Девушка. Да?
Она не стала спорить, кивнула. Только пробормотала:
— К Марише привыкла. Мари.
— А я Владигор Шамшуринов. Горик. Что за домашние заготовки на тебе. Те, в диске, думали, так теплее, или заупрямилась? Ладно, не говори. Пошли скорей. И…
Он помахал рукавицей над своим круглым шлемом:
— Добро пожаловать на Бастион Южного Креста!
Склон действительно показался ей бастионом, хотя им не был: ползти вверх оказалось куда как сложно, хотя Гор то подпирал снизу, то заходил по широким ступеням вперёд и вытягивал девушку за руку.
«Труднее притворяться усталой и замёрзшей, чем в самом деле быть, верно?» — глубоко внутри неё проговорил голосок Рины.
«Ты прячешься в иную реальность. Так надо?»
«Кабы чего не вышло. Я женщина в тягости, в отличие от тебя».
В самом деле, единственной тяжестью, которая мешала Мари, да и то слегка, было зеркальце: оно будто съёжилось от холода за пазухой и стало размером в спичечный коробок.
Наверху было обширное плато. И вот там на самом деле оказался бастион. Вернее, целая крепость: гранёные бастионы, башни, куртины, зубцы — и стена, закрывающая собой видимый горизонт. Двое оранжевых как раз подводили к ней пёструю группку людей в коричневом, почти таком же, как у неё самой, но гораздо пухлей. Уже поднимались кверху массивные входные ворота.
— Не туда, — сказал Гор. — Ко мне.
И повернул налево, к чему-то, влепившемуся в стенной гранит.
Это оказался домик из толстого бруса, на редкость уютный с виду, хотя дверь с тамбуром казалась еще посерьёзнее крепостной.
— Температурный шлюз, — подтвердил её немую догадку Гор, когда они ввалились во внутреннюю жару, закрылись и начали раздеваться. — А то перепады плюса-минуса уж очень большие. Маш, у тебя там, внутри, есть хоть бельишко? Ну ты и закалённая, однако.
— Двойной пыжик, — объяснила Мариша. — Волосом снаружи — волосом внутрь, а бельевая прокладка только мешает согреться.
Вообще-то фланелевые сорочка и брюки вполне себе наличествовали. (-Надо ведь было куда стекло, подвешенное на гайтан, совать, — подумала Мари.) Даже собачьи носки шерстью внутрь. Кто родил, спрашивается?
— Это моя каюта, — объяснил Гор, «разоболокаясь».
(— Что это, он про себя говорит диалектизмами, а я слышу? Или Рина слышит вместо меня?)
Стены казались сплошь покрыты солнцем, в круглой печурке горел рыжий огонь, на бечёвке под самым потолком сушились толстые ноговицы и пимы. Раскладушка широкая, покрыта нарядным шерстяным одеялом в цветах и листьях. На столе рядом с печью — котелок с едой, термос, посуда.