Я вспоминаю момент, когда Ларк подумала, что я – это Эш, только с небольшим отличием. Почувствовав приближение ее губ, я вспыхнула в темноте, но не сказала ни слова.
– По сути своей, Рауэн, я трус, – признается брат. И добавляет то, от чего на глазах у меня выступают слезы: – Это ты должна была родиться первой. И ты бы пригодилась Эдему. Во всяком случае, больше, чем я.
Что мне остается сказать? Я уверяю его, что он замечательный человек, достояние общины, что все он делает правильно, разве что оступится случайно, что все его любят. А особенно – я, он – мое второе я.
И как я только буду обходиться без него? – думаю я. – А он без меня.
– Спи, Эш. Утром поговорим.
На периферии моего сознания образуется какая-то пустота, подобная угрюмой пустыне, окружающей Эдем. Но в центре его по мере того, как я соскальзываю в сон, светло, как в самом городе.
Сплю я в своей крохотной голой спаленке долго. Просыпаюсь, когда Эш уже в школе, а мама на работе. Что-то меня беспокоит. Разве не следует им быть дома, когда мне осталось провести с семьей какие-то несколько дней? Кто знает, когда нам снова доведется свидеться. Может, я даже в другом кругу жить буду, и встречаться мы сможем только раз в месяц на людях, за чашкой псевдочая и чапати.
Из кухни доносится какой-то шум. Папа дома. Я чувствую, как у меня сразу сжимаются челюсти, но заставляю себя пойти и сказать «доброе утро». Он готовит пюре из морских водорослей – чистые водоросли и вода, никаких ароматических добавок из синтетики.
За шумом блендера он меня не слышит, но, перелив свое зеленое варево в большой охлажденный стакан, поворачивается и при виде меня слегка вздрагивает. Так, словно меня здесь быть не должно.
Капля клейкой зеленой массы переползает через край стакана и образует лужицу между его большим и указательным пальцами.
– Встала, – говорит она. Я слишком мало знаю людей, чтобы судить, является ли подобного рода констатация очевидного факта обычным началом разговора, но для папы это норма.
Я вытаскиваю из хлебницы сладкую булочку и откусываю большой кусок.
– Поздравляю с назначением вице-президентом, – говорю я.
– Официального решения еще нет.
– Не волнуйся, – невнятно бормочу я, с трудом скрывая улыбку. – Никому ничего не скажу. – Да и кому говорить, по крайней мере, в ближайшие несколько дней? Разве что Ларк. Да, ей я скажу, сегодня же вечером, воинственно решаю я.
– Мне придется привести тебя в порядок до того, как все будет объявлено публично. – Он смахивает зеленые капли девственно-чистой салфеткой, затем бросает ее в мусоропровод.
– Привести в порядок? И это, выходит, все, что я для тебя представляю? Предмет обихода, гардероб, нуждающийся в чистке? – Неужели мой родной отец ненавидит меня, дивлюсь я. Хотя вообще-то это тот самый вопрос, который крутится у меня в голове с тех самых пор, как я сделалась достаточно взрослой, чтобы обращать внимание на окружающий мир.
– Все не так просто, Рауэн, – говорит он. – Ты создаешь проблемы – самим фактом своего существования.
Я чувствую, как у меня начинает дрожать губа. Хочется поговорить про это, но я лишь горько роняю:
– Скоро ты от меня избавишься. Полагаю, тебе станет легче.
Он делает еще глоток своей жижи, слегка морщится, словно только теперь ощутил ее мерзкий вкус.
– В каком-то смысле, – уклончиво говорит он.
Я смотрю на него, не отводя глаз. Самые разные чувства переполняют меня, но злость берет верх над горечью. Кажется, это входит у меня в систему.
– И вы с мамой заживете покойно и счастливо. Все эти шестнадцать лет я вам только мешала. Но скоро будет так, словно меня вообще не существовало.
Он не отвечает, только выбрасывает остатки своего завтрака и направляется к двери.
8
День как день – почти. Как и всегда за последние шестнадцать лет своей жизни, бóльшую часть светлого времени суток я провожу одна. Чтобы не свихнуться, следую заведенному распорядку: занимаюсь, рисую, бегаю, делаю упражнения, пока тело не начинает ломить от усталости, а мысли не приходят в порядок.
Но сегодня на всем, что я делаю, лежит сиреневый отпечаток.
Берясь за карандаш, обнаруживаю, что набрасываю профиль Ларк.