Так что я сижу в своем укрытии, наблюдая, как он неловко приближается ко мне. В какой-то момент мне становится видно, что лицо его измазано сажей. На левой щеке выделяется пятно с неровными краями – может быть, засохшая кровь, может быть, красноватая глина. Он носит очки в треснутой черной оправе и с заляпанными линзами. Трудно сказать, молод ли он, стар ли. Запах от него исходит ужасный, нечто среднее между мочой и заплесневевшим хлебом. Что-то во мне переворачивается от отвращения, а что-то вызывает желание помочь этому человеку. Но у меня ничего нет – ни денег, ни еды, только слишком бросающееся в глаза платье, да еще, пожалуй, цена, назначенная за мою голову.
Я слишком захвачена – в смысле, потрясена – отталкивающим видом и слишком поздно отдаю себе отчет в том, что буквально пялюсь на него.
У-упс! Все, мне конец. Не знаю уж, сколько заплатит Центр за информацию обо мне и последующий арест, но это явно больше того, что этот несчастный бродяга когда-либо держал в руках. Он сообщит обо мне первому же, кого увидит, представителю власти (хотя я не заметила ни единого признака присутствия зеленорубашечников либо иных должностных лиц), и на меня снова начнется охота.
Я точно знаю, что мне следует делать. Броситься на него, словно это я – хищник, швырнуть на землю, избить до беспамятства, а то и прибить, и таким образом получить шанс на спасение. Уверена, что здесь, на самом краю, нравы именно таковы.
И я на это способна. При всей усталости я чувствую в себе силы. Страх и отчаяние, вступив в союз, делают мышцы тверже, заставляют кулаки сжиматься. Я подсеку его броском под ноги, брошу на землю, сделаю все как нужно. Я чувствую в животе тупую ноющую боль…
Но не успеваю я и с места сдвинуться, как мужчина пятится на шаг назад.
– Не высовывайся и жди, – бормочет он и, превращая свою увесистую палку в орудие письма, царапает на осыпавшейся штукатурке, что ковровой дорожкой устилает землю рядом с ветхим домом, цифры: 6572. Потом выжидает буквально секунду и стирает надпись, только пыль поднимается от подошв его башмаков. Он снимает чиненые-перечиненные, покрывшиеся грязью очки – они падают на землю у моих ног – потом поворачивается, и я вижу – или мне так кажется, – что глаза его переливаются разными оттенками – ореховым, ярко-зеленым, золотым.
Еще один второрожденный ребенок! Ладно, уже далеко не ребенок. Скорее старик, хотя, насколько он стар, сказать трудно из-за сажи на лице. Но до своих лет все-таки дожил. А если он смог, то у меня-то уж точно получится.
Я смотрю, как он, по-прежнему шаркая, удаляется от меня. Хочется догнать, расспросить, умолить его ответить. И тут я задумываюсь: неужели такова и моя судьба, мое будущее? Жалкое нищенское существование на задворках общества?
Не успела я решить, что все же предпринять, как он скрылся. Я надеваю очки, чтобы не было видно глаз, и погружаюсь в раздумье. Он прав: в этом бедняцком захолустье я выгляжу белой вороной. На улице появляются несколько человек, робко оглядываясь, как обычно, они проходят мимо, не замечая меня. По бьющему в глаза контрасту с обитателями моего домашнего круга, все они носят то ли неприметно серое, то ли просто выцветшее черное, заляпанное грязью платье. Даже притом, что я и сама вся в пыли и все на мне пропотело и смялось, даже при этом одежда моя выглядит нарядной и дорогой. Я ощущаю укол совести. Никогда не задумывалась, что доныне мне жилось так легко.
Надо немедленно что-то сделать со своим внешним видом. Пусть у меня нет денег, но я легко могу представить себе, что грабители польстятся на мою одежду, разденут догола и бросят на улице.
Или не бросят, что будет гораздо хуже.
Есть ли возможность как-нибудь переодеться? Непонятно, с чего начинать. Придется просто извалять в грязи все, что на мне надето, и рассчитывать, что стильное платье после этого не будет так заметно. Происходи дело в до-Гибельные времена, все решилось бы просто: тогда имелась настоящая грязь. А сейчас, при всей запущенности, улицы загажены прежде всего строительной пылью, пищевыми отбросами, ну и какими-то непонятными пузырящимися лужицами. Я соскребаю с двери изрядный слой пыли и наношу ее на оранжево-золотистые рукава платья. Потом втираю немного в щеки, промокшие от пота и слез. Распускаю волосы и набрасываю пряди на лицо.
Я понимаю, что этого недостаточно. Теперь, потеряв вид девушки из внутреннего круга, которая заблудилась, я выгляжу как девушка из внутреннего круга, которая сошла с ума. И все же, должно сработать. Главный вопрос сейчас заключается в другом: можно ли довериться бродяге? Он одолжил мне очки, но что насчет цифр, нацарапанных им на слое пыли? Должно быть, номер дома. Или какой-нибудь код? Но к чему он мне в таком случае? Так или иначе, я не могу торчать здесь весь день. Сижу я, съежившись, в глаза не бросаюсь, но когда солнце поднимается достаточно высоко, кто-нибудь уж точно меня заметит, а постороннее внимание – это последнее, что мне нужно.