Но нет. Не могу. Нельзя, после того как мама пожертвовала ради меня жизнью, просто сдаться – обесценить ее жертву.
Если не выходит через, может, получится сквозь?
Я с трудом становлюсь на колени и начинаю ощупывать непроницаемую на вид стену из строительного мусора. И вскоре вижу тоннель. Ну, не полноценный тоннель, а нечто вроде того.
«Вперед», – командует призрак моей матери, и я ложусь на живот и начинаю ползти головой вперед.
– Стоять! – ревет кто-то, но головы моей уже не видно. Пули впиваются в стену вокруг меня, глаза застилает бетонная пыль.
– Не надо! – доносится чей-то еще голос. Голос Грача, я почти уверена в этом. По его тону понятно, что это не приказ. Это мольба. Я пролезла в отверстие уже по плечи и извиваюсь, следуя изгибам самого лаза. – Вернись! – снова слышится голос Грача. Бедра пролезают не сразу, проход слишком узок, но потом все же удается протиснуться, вызвав обвал пыли. Грач не устраивает спектакль, предназначенный для других зеленорубашечников. Что-то в его голосе подсказывает мне, что он на самом деле убежден: то, к чему я с таким трудом пробиваюсь, гораздо опаснее, чем быть схваченной его сослуживцами.
Наконец я протискиваюсь в лаз целиком, и последнее, что слышу, – слова кого-то из зеленорубашечников:
– Оставь ее. Даже если ей удастся добраться до выхода, все равно сдохнет.
Я не останавливаюсь. Если мне суждено умереть, то по крайней мере смерть себе выберу я сама.
Я пробираюсь через что-то вроде лабиринта исчезнувшей цивилизации, дивясь, каким это образом подобные обломки образовались в нашем безупречном обществе. Интересно, кто-нибудь еще про это знает? Я сама ведь потому, вероятно, недоумеваю, что всегда жила в затворничестве. Хотелось бы думать, что Эш, будь он в курсе, рассказал бы мне. И сколько еще всего я не знаю по той или иной причине!
Я пробиваюсь, проталкиваюсь, протискиваюсь, процарапываюсь вперед, и в тело мне то и дело впиваются острые обломки бетона и пластика. Почему весь этот мусор как минимум не пустили на переработку? Тут ведь, в этой стене, тонны материала, который снова можно пустить в дело. Тянется она, повторяю, в обе стороны неизвестно на сколько, я уже проползла по меньшей мере тридцать футов по этому месиву, но конца ему не видно.
Пребывая в полном изнеможении, на грани обморока, я думаю, что он и не наступит. Такое мне приходилось видеть во сне: я хочу дойти до двери, и кажется, что для этого достаточно пересечь комнату, но почему-то никак не получается. А что, если это не стена, а целый мир? Что, если Эдем окружен горами отбросов и отходов умерших человеческих цивилизаций, скверной и мусором, свезенными к самым нашим границам и заполняющими весь остальной мир?
Мне кажется, что я ползу уже целую вечность, когда передо мной наконец начинает брезжить свет. Я переползаю через какой-то старинный механизм, потом через водосточную трубу с загнутым концом и… оказываюсь в необыкновенной, прямо-таки сказочной стране.
Мама, имевшая доступ ко всем старинным, до-Гибельным архивам, пересказывала мне, бывало, истории, вычитанные из пыльных, с рассыпающимися страницами книг, сработанных из коры мертвых деревьев во времена, предшествующие хранению данных в общей базе.
Одна из таких историй полюбилась мне настолько, что я заставляла повторять ее из раза в раз – «Джек и бобовый стебель». Это сказка про мальчика, совершившего глупую на первый взгляд сделку: корову, переставшую давать молоко, он обменял на пять якобы волшебных фасолин. Мать пришла в ярость, надрала ему уши, но в конце концов мальчик оказался в выигрыше: стебель вырос до гигантских размеров, принес ему целое состояние, а также – и это было самым важным в глазах ребенка – восторг приключения.
Я вспоминаю эту сказку и… поднимаю… поднимаю… поднимаю голову. Они застилают все небо, эти растения-левиафаны пронзительно-зеленого цвета. Впрочем, нет, не растения, убеждаюсь я, вглядевшись получше. Это синтетические стебли с технологическими усиками и механическими листьями, медленно движущиеся вслед за плывущим по небу солнцем. Они напоминают искусственные фотосинтетические «растения», украшающие пейзаж Эдема, только их здесь гораздо больше, и сами они гораздо крупнее. Листья размером с дом, каждый стебель – десять футов в обхвате и втрое выше башен из морских водорослей – этих небоскребов Эдема.