– Да, я не та Рауэн, которую ты знала. Я вообще больше не Рауэн. Я – Ярроу. И я хочу спать.
Не успевает она и слова сказать, как я отбрасываю плотные, сливового цвета простыни, которыми покрыта ее кровать, ныряю под них, решительно закрываюсь с головы до ног и поворачиваюсь к стене.
– Встретимся с Лэчлэном, как стемнеет, – говорю я напоследок. – Готовься, будем выполнять твой план.
– Рауэн, я давно уже хочу сказать тебе кое-что. Все удобный случай не подворачивается.
О чем это она? Извиниться хочет? Поделиться чувствами? В любом случае сейчас я ничего слышать не хочу.
Я прикидываюсь спящей. Что она там делает, как переходит с места на место, я не слышу, и в конце концов действительно засыпаю. Точно засыпаю, потому что в какой-то момент меня будит шорох – кто-то ныряет под простыню и ложится рядом со мной. Она не обнимает меня, даже не прикасается. Но она здесь, кровать полна теплом ее тела.
А в живот мне упирается дуло пистолета, холодного, как смерть.
24
Я сплю весь день, а вечером веду Ларк туда, где мы условились встретиться с Лэчлэном, – обыкновенное местечко, где торгуют едой навынос и движение достаточно плотное, чтобы на нас никто не обращал внимания. Но когда мы появляемся, Лэчлэна там нет.
Время от времени я с завистью поглядываю на кафетерий, откуда доносятся божественные запахи кебаба с солью и синтетическим жиром, которого я уже сколько времени не пробовала. Меня не оставляет неприятное чувство, что даже здесь мы можем в любой момент броситься в глаза, – слишком долго стоим, ничего не покупая. Ясно, что нетерпеливо ждем кого-то.
– Мне кажется, ты говорила, что ему можно доверять, – взрывается Ларк.
– Говорила, – подтверждаю я. – Может… – Но перечень этих «может быть» слишком пространен и по большей части слишком грозен, чтобы его оглашать. Может, его схватили. Может, Флинт выступил против него.
Может, теперь, узнав, что Флейм способна делать линзы, которые не отличишь от настоящих глаз, он решил, что не стоит рисковать жизнью ради спасения Эша. Может, он надеется убедить ее помочь второрожденным. Да мало ли что может быть.
– Все, больше ждать нельзя, – говорю я наконец, с большой неохотой ухожу с места несостоявшегося свидания и направляюсь к себе домой.
Я знаю, что сердце всего лишь перегоняет кровь, – инструмент, не более того. Это не хранилище чувств, не вместилище любви, надежды и счастья. И тем не менее, стоя у окружающей двор стены, в укромном месте, где никто меня не увидит, глядя на стены дома, укрывавшие меня всю жизнь, на стены, укрывавшие все, что я знала и любила, клянусь, именно сердце у меня и болит. Грудь разрывается от боли, почти физической.
Дом.
На самом-то деле без мамы и Эша это не более чем пустая скорлупа. И все же это моя скорлупа.
– Дай мне минут десять, – поворачиваюсь я к Ларк. – От силы пятнадцать. Если повезет, его не окажется дома. Раньше он всегда работал допоздна, но как сейчас – не знаю. Я впущу тебя через входную дверь.
– А что, если окажется? – спрашивает Ларк.
– Тогда не знаю.
– А я знаю, – говорит Ларк, и я поражаюсь звучащей в ее голосе ярости. – Его следует наказать за то, что он сотворил с Эшем… и с тобой.
Отец, ненавидящий меня, выдавший Центру собственного сына, заслуживает наказания. Если бы Лэчлэн, такой решительный и отважный, исполненный такой неукротимой силы, которая угадывается за его непринужденными с виду манерами, если бы он был здесь, то с готовностью вынес бы приговор. Но способна ли на это Ларк? Или я?
Получается, мне даже хотелось, чтобы его не было дома. Не потому, что я не выдержала бы вида того, как Ларк превращает его физиономию в кровавое месиво, но… потому, что как раз выдержала бы. И даже получила бы удовольствие. Это пугает меня. В кого я превращаюсь?
– Ладно, дома он или нет, войти я могу так, что никто не услышит. Я всю жизнь это проделывала. Потом я открою тебе дверь, и мы отыщем его пропуск. С ним мы сможем беспрепятственно передвигаться повсюду внутри Центра.
Когда я цепляюсь пальцами за первый же выступ, в груди вновь вспыхивает сильная боль, но я делаю глубокий вдох – превращающийся во вздох, – и начинаю подъем. Я чувствую на себе взгляд Ларк, но не решаюсь посмотреть вниз. Я едва держусь, чтобы не сорваться. В буквальном смысле.
Внешняя сторона стены со всеми ее шероховатостями не так плотно укоренена в моей памяти, в кончиках пальцев, как внутренняя. И все же это тоже часть моей жизни, с нею связаны лучшие ее моменты, она отдает горькой сладостью моих тайных ночных свиданий с Ларк. Особенно если иметь в виду последствия нашего знакомства. Каждое прикосновение к каждому новому выступу в стене словно порождает новую вспышку памяти. Ларк, показывающая мне с крыши своего старого дома звездное небо. Поцелуй Ларк.