Слышится его голос. Он что, не один пришел? Я подхожу ближе к закрытой (но неплотно) двери и вслушиваюсь.
– Я не виноват. – Голос звучит жалко, умоляюще. Никогда не слышала, чтобы он так говорил. – Так не должно было случиться.
Я выжидаю, но никто не откликается. Он один, сам с собою разговаривает.
– Сюда, живо, – бросаю я и тяну на себя закрепленную на хорошо смазанных пневматических петлях дверь, замаскированную под книжный шкаф. Ларк ступает в скрывающуюся за ним нишу, и я закрываю дверь. Но не до конца, потому что иначе открыть ее можно будет только снаружи. А мне не хочется, чтобы Ларк оказалась в ловушке, если что-то пойдет не так. Выхожу на цыпочках. Знаю, что веду себя глупо, но чувствую, что должна увидеть отца. Правда, не знаю, хочет ли он со мной увидеться.
– Я должен был стать хорошим примером, человеком, который создал Эдем в собственной семье. Неподкупным, ничем не запятнанным вожаком. – Я слышу глухой звук: удар, еще один. Осторожно выходя из-за угла и заглядывая в кухню, вижу, как он колотит себя обеими руками по голове.
– О, Эш, что же я наделал? Но ведь эти люди мне обещали!
Он изо всех сил бьется головой о кухонную стойку, а когда с трудом распрямляется, на лбу у него проступает глубокая рана.
Что ж, думаю, к крови я начинаю привыкать.
Но с другой стороны, мне его жалко. Как бы там ни было, он любил маму. И Эша тоже, мысленно добавляю я.
Я захожу в кухню.
– И что же такое они тебе обещали?
Он круто разворачивается, и в ноздри мне бьет сильный запах алкоголя. На мгновение кажется, что он вне себя от радости. Он подается ко мне, раскидывает руки. Я тут же застываю на месте, а он, похоже, вспоминает, как относился ко мне всю жизнь. Резко останавливается.
– Выходит, ты жива.
– Ты тоже, – бросаю я в ответ; голос мой низок и ровен. Это особо следует отметить, имея в виду, что творится у меня внутри. – Хотя так не должно быть. Ты пожертвовал Эшем ради спасения собственной жизни.
– Н-нет, – запинается он, покачиваясь на месте. – Не так это было. Центру нужна стабильность, иначе круги утратят опору. Так мне сказали. И еще сказали, что нужен пример. Хороший пример. Я думал, они имеют в виду меня.
Он говорит и говорит, запинаясь, временами глотая слова. Оказывается, канцлер сказал ему, что если сейчас исключить его из числа претендентов на пост вице-канцлера, это будет означать катастрофу. Всем известно, что назначение практически состоялось, и если сейчас от него отказаться, если он окажется замешанным в диком скандале, Центр в глазах людей обнаружит свою слабость. Потому было решено сделать из отца героя Эдема, беззаветного лидера, готового пожертвовать собственной любимой семьей во имя правого дела, закона и сохранения нашего драгоценного заповедника.
– Твою маму представили какой-то активисткой. – Он с презрением выплюнул это слово. – Что ты наша дочь, не знает никто. В Центре считают, что твоя мать была просто одним из членов подпольной организации помощи второрожденным. Твоя мама и Эш. Уверяют всех, что это я ее разоблачил. Они… – Обессиленный, он падает на колени. Хочет прощения у меня попросить? – …называют меня героем, – с трудом, сквозь слезы выговаривает он. – Подлинным героем Эдема. Вторым Аль-Базом.
Какая ирония, какая точная перекличка – отца уподобляют этому монстру.
– А что с Эшем? – холодно спрашиваю я.
– Мне сказали, что нужен пример. О, Земля благословенная, да я вообще никаких вопросов не задавал! Просто подписал бумагу, которую положили передо мной. Мне было так страшно. Меня могли казнить за то, что все это время мы скрывали тебя.
– А теперь вместо тебя казнят твоего сына, а ты займешь вторую по важности должность в Эдеме. Всегда о себе думаешь, не так ли? – Рука автоматически, словно сама по себе тянется к поясу, пальцы скользят по подолу рубашки. Я ощущаю под одеждой холодную тяжесть оружия. Отец его не видит. Пока не видит.
– Так не должно было быть! – стонет он, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед. – Его должны были подержать в тюрьме, пока все не рассосется, и освободить где-нибудь подальше от Центра.
– Ах, значит, ты хотел сломать ему жизнь, отправить куда-нибудь во внешние круги, где люди голодают? Конечно, лучше, чем казнь, но ненамного. – Я медленно качаю головой. – Ты всегда был ужасным отцом. Даже для того, которого любил. Ты нанес ему рану, когда он был еще во чреве матери, а теперь заканчиваешь начатое, добиваешь.
Он смотрит на меня потрясенно.
– Ты знала?
– Недавно узнала. Мама успела сказать перед тем, как зеленорубашечники ее застрелили. – Голос мой звучит ровно и холодно. Вроде как это уже и не мой голос. Отец вздрагивает, съеживается, словно сморщивается даже изнутри.