Влад не выдержал и завертелся. На противоположной стене он увидел портрет товарища Тропининой. Генсек изображалась в полный рост, в длинном белом пальто на фоне первомайской Красной площади. Мягкую женственность всесоюзной бабушки подчеркивал пояс, завязанный почти под грудью. Прикрыв глаза козырьком ладони, Тропинина следила за трогательной гирляндой шаров, улетающей в розоватое небо.
— Вы знакомы с Елизаветой Лапиной? — неожиданно, как выстрел в спину, раздался вопрос.
Вздрогнув от неожиданности, Влад повернулся и нервно переспросил:
— Что?
— С Лапиной Елизаветой знакомы? — устало повторил светлоусый. — Не спешите отрицать. Я могу напомнить обстоятельства, при которых вы виделись с этой барышней.
Блефует? Навряд ли. Да он и не спрашивает, он прекрасно знает, что я знаю Лизу, — пронеслось у Влада в голове. Он уже собирался сказать "да", но дознаватель задал новый вопрос:
— Вы продолжаете отношения?
— Нет, — быстро ответил Влад, и это была чистая правда. Светлоусый саркастически поднял брови.
— А подумать?
— Послушайте, я видел эту барышню, как вы изволили выразиться, ровно два раза, — строгим голосом произнес Влад. — И я, кажется, ясно выразился насчет адвоката.
— Не стройте из себя бывалого, Владлен Никитич, — поморщился светлоусый. — Вы ни чёрта не смыслите в юриспруденции. На что вам адвокат? Я не следователь, вы не подследственный, протокола допроса я не веду, — он демонстративно поднял руки над столом. — Мне просто любопытно: трагический несчастный случай, рушатся стены, бой в Крыму, все в дыму… Две женщины, которых вы спасаете из пепла… Одна — невзрачная учителка, зато другая — черноволосая, длинноногая красотка. И вы хотите сказать…
— В тот день я видел Лизу в последний раз, — отрезал Влад. Правду говорить легко и приятно.
— Тогда вы дурак, Владлен Никитич, — заявил не-следователь. — Или… — светлая щеточка усов растопорщилась в недоверчивой улыбке. — Вам по вкусу пришлась та, другая?
Влад не расслышал последних слов. До него вдруг дошло, что уже несколько минут они говорят не о злосчастном "сигнале", не об увольнении из института, не о крамольной осведомленности в чернобыльских делах, а о происшествии, имевшем место совсем в другой Реальности!
— Так вы… тоже?! — изумленно выдохнул Влад. Он испытал мимолетный, но острый интерес к человеку, которого так же, как его, кидает из Реальности в Реальность. И испугался, увидев, как презрительно окаменело лицо светлоусого.
— Никаких "тоже" между нами нет, — очень внятно произнес он. — Запомните это и примите как должное свою судьбу. Такие как вы опасны для общества. Но общество стало гуманным, оно не избавляется от вас, как в былые времена. Мы попытаемся вам помочь.
— На хрен мне ваша помощь! — вскричал Влад. Несомненно, это был Влад-1, и двигала им вера в западную демократию. — Постойте-ка… Да вы, наверное, Адольф? Подходящее имечко! И как гуманно, Адольф, вы поступили в кинотеатре "Галакт"!
Светлоусый досадливо дернул головой, как будто ему напомнили о чем-то неприятном.
— Это была экстренная мера, — пробормотал он. — В рамках существующего строя такое неуместно.
Внезапно он ударил рукой по краю стола, и где-то в коридоре взвыла сирена. В кабинет вбежали двое в белых халатах. Мгновенно, как по волшебству, Влад оказался скручен в смирительную рубашку, как в свивальник. Он тщетно бился в этом коконе, прекрасно понимая, как смешны его судорожные телодвижения.
Адольф, однако, смотрел на него не насмешливо, а ласково.
— Сейчас вы, Владлен Никитич, отправитесь в больницу. Это очень хорошая больница, вами займутся прекрасные специалисты. От души желаю вам выздоровления.
Санитары подняли его на ноги. Вывернув шею на девяносто градусов, Влад дрожащим от злобы голосом спросил:
— А что, интересно, будет записано в истории болезни? Какой бред меня преследует? Конечно, раздвоение личности?
— С чего бы? — пожал плечами Адольф. — Интерес к языку нашего потенциального противника — это тоже своего рода патология, и довольно опасная. Ну, с богом, ребята.
И снова был коридор, лифт, и ноги Влада отрывались от пола, а возле служебной двери ждала "скорая помощь", прекрасно оснащенная для таких случаев. Когда Влада запихивали в машину, он отдал последнюю дань правам человека и западной демократии, решив оставить за собой последнее слово.
— А на черной скамье, на скамье подсудимых… — заголосил он, изображая Промокашку. И вдруг замолчал, ошарашенный догадкой: язык потенциального противника? Английский?! Генка?!!