Вернув толику душевного спокойствия, «шевалье» подумал о нынешних «товарищах по оружию». Антуан с трудом сдержал смех, рвущийся наружу. Да какой он к бесу, Антуан де Бобриньяк? И какие «товарищи»? Пока платят — он с ними. А если предложат больше, то уйдет от жабоедов куда угодно. Хоть к немчуре, хоть к гишпанцам. Еретики одним миром мазаны. А лучше всего плюнуть на все да вернуться на Сечь, найти полковника Носковского да уши ему отрезать. За то, что затащил в неведомые дали, где «лыцарей степовых» обманули, как детей малых, поманив платой высокой. Оно с одной стороны и поделом, жадность — грех. А с другой — все равно отрезать надо. Обещал.
Ну, то ладно, что было — быльем поросло. Сейчас же нужно опять стать не Антохой Бобренко, а шевалье Антуаном де Бобриньяком, левой рукой графа, которая выходит из тени лишь для особых дел. Тяжело это, потяжелее, чем из образа человеческого в волчью шкуру перекинуться и обратно. Личина наемника, безразличного ко всему, кроме злата, упорно не желала вновь приставать к лицу и душе.
Но надо.
У д’Арманьяка каждое дело особое. Д’Арманьяк метит в Маршалы Франции, а там, может, и выше пролезет, чем черт не шутит. Наниматель тот еще жучина… И не просто так представил герцогу-прынцу, не просто. Скоро человек с зубастым клинком ему понадобится…
Вызвали к командиру, как обычно, неожиданно. Прибежал взмыленный слуга и огоршил вестью о том, что нужно все бросать и скорой рысью выдвигаться в шатер д’Арманьяка. Де Бобриньяк молча перевернул в костер котелок с немудреным ужином. Ни к чему подкармливать мух и бродячих собак. При всех своих недостатках сеньор жадным не был, и всегда можно было рассчитывать перекусить отнюдь не кашей.
Полог с шорохом отошел в сторону, снова сомкнувшись за спиной.
— Приветствую, граф!
Обгрызающий фазанью ножку д’Арманьяк приглашающе кивнул на свободные стул.
— И вам доброго вечера, любезный мой Бисклаверт! Присаживайтесь да угощайтесь, чем Бог послал!
Шевалье не заставил себя долго ждать и, примостившись на шаткий стул, сноровисто отломал у посланного Господом фазана вторую ножку, хрустящую зажаренной корочкой. А потом и бокалу «арманьяковки» место в брюхе нашлось, да и второй поместился. Некоторое время оба сосредоточенно жевали, так, словно на свете не было дела важнее, чем поедание отменно зажаренной птицы.
Наконец, начальник и подчиненный одновременно отвалились от стола, самым плебейским образом поглаживая плотно набитые животы.
— Вот спасибо вам, граф! Угостили на славу! — почти искренне отозвался шевалье.
— Как я могу не угостить своего верного вассала, мон шер? — граф вытер лоснящиеся губы платком и швырнул грязную тряпицу под стол. — Вы, верно, гадаете, зачем я приказал вас позвать?
— Не без этого! — согласился де Бобриньяк. — Воинская служба отучает верить в хорошие чудеса, ну и бесплатный сыр в мышеловке.
— Ха! — засмеялся граф. — Вам напомнить, историю нашего знакомства? И кого я отбил у толпы пейзан? Или все же не стоит говорить своему сеньору о мышеловке, совершенно добровольно залезши в нее? Да и, Антуан, вы ко мне несправедливы!
Шевалье насторожился.
— Вы где-нибудь видели мышеловку, в которой кормят фазанами? — продолжил со смехом граф, выдержав томительную паузу.
— Из каждого правила есть исключения! — теперь уже Бобриньяк улыбнулся, впрочем, слегка натянуто.
— Ну, так вот, — резко посерьезнел граф. — Перейдем к делу. Сперва закончим с приятными, — он подал шевалье перстень. — Герцог Энгиенский жалует вас подарком, с наилучшими пожеланиями.
— Я польщен, — дар перекочевал под потрепанный колет шевалье, а граф одобрительно кивнул, отметив, что Бобриньяк не спешил надеть приметную вещицу. — И снова вспоминаю о сыре…
— Верно, делаете, шевалье, — очень серьезно согласился граф и с неожиданной откровенностью сообщил, понизив голос почти до шепота. — Наш герцог устал быть только принцем…
— Даже так? — Антуан чертыхнулся в мыслях, но совершенно не удивился. Все к тому шло. Умному достаточно. Предательство и коварство у жабоедов в крови, куда там до них татарам и туркам. — Я весь внимание.
Пару мгновений д’Арманьяк молча сверлил его взглядом, чуть прищурившись, словно надеялся достать до самой души. Затем продолжил, так же негромко и веско:
— Видите ли, мой верный шевалье. На пути у него — наш музыкант и балерун, которому слепое Провидение подарило корону благословенной Франции, — граф нервно плеснул вина в бокал. Разговор определенно давался ему нелегко, несмотря на выдержку и привычку вести дела тайные да темные. Впрочем, пить не стал, со стуком поставив бокал на стол так, что вино плеснуло через край и расплылось на скатерти как пятно крови.