— Нет, конечно, не верю. И никто не верит. Но все делают вид. По-ли-ти-ка! — по слогам произнес Швальбе, снова воздев к небесам перст указующий. — Обычный наемник, который умел несколько больше обычного человека, вот и все дела. Но до того никому нет дела. Ведь настоящее — оно грязное и обычное. А надуманное — сплошная красивость и романтика.
Мирослав понимающе кивнул, движение вышло почти незаметным под капюшоном.
— Сплошная грязь вся твоя политика! Как и вся твоя Франция! — прокомментировал сержант измышления товарища и командира.
— А с какого перепугу Франция вдруг оказалась моей? — Швальбе так удивился неожиданному поклепу, что даже поводья выпустил. — Я лягушек не ем! И в Париже был всего раз. Как и ты, впрочем!
— Уговорил, — буркнул Мирослав, пытаясь поплотнее укутаться в промокший до нитки плащ. — Не твоя она, а французская. Леший их задери!
Лошадь капитана неудачно плюхнула копытом в глубокую лужу, и в лицо бравого сержанта полетело преизрядно брызг, окончательно испортив настроение. Конь Мирослава аж присел, когда над головой прогрохотало длинное «заклинание», поминающее родословную коня, дороги, «Ля Белль Франсе» и прочих негодяев, только тем и живущих, как только единой мыслью об окончательном превращении жизни бедного сержанта в то, что происходит с едой, если ее съесть…
Швальбе с интересом выслушал тираду, недовольно поморщился, когда разбушевавшийся сержант проехал и по его генеалогии (хотя легонько, надо признать) и добродушно спросил:
— Выговорился? А теперь смотрим чуть правее перекрестка и сворачиваем. Сегодня есть шанс подсушиться и по-человечески пожрать.
— Это все я! — с некоторой гордостью отозвался тут же притихший сержант. — Верно у нас говорят, что как с ног до головы по матушке все обложишь, так сразу легче становится.
— Это где «у вас»? — подначил Швальбе. Происхождение сержанта давно стало притчей во языцех, загадкой слишком скучной, чтобы специально ее разгадывать, но достаточно занимательной, чтобы не забыть совсем.
— «У нас» — это у нас, — самодовольно ухмыльнулся Мирослав, откинув капюшон, мокрой лепешкой шмякнувшийся на плечи. — То ли Черкесия, то ли то самое Дикое Поле, родина продажных оборотней. Сам посуди, кто в моем возрасте такие мелочи помнит?
— Вот почему я тебя чехом всегда считал? — задумчиво спросил Швальбе, особо к сержанту и не обращаясь. — Правда, чехом, мать которого загуляла с кумашом.
— Книг умных перечитал много. В голове места мало. А про мать мою лучше ничего не говори. Она у меня — святая женщина, — мрачно пробурчал Мирослав.
— Все может быть, — крутанул головой Швальбе, окончательно запутавшись в сложностях жизни.
Часовенка словно специально для них на перекрестке оказалась. Маленькая, покосившаяся, проходящей мимо войной пощербленная. Но внутри сухо, крыша целая, вода, бесперебойно льющая сверху, малый костерок не затушит. А что еще надо понимающему человеку? Неугомонный и взбодрившийся сержант сразу возжелал даму, но прагматичный Швальбе резонно заметил, что по нынешнему времени на проселочных дорогах даже с бабами туговато, не то, что с дамами. Так что пришлось ограничиться походным харчем и выпивкой, благо и того, и другого было в достатке — герцог отсыпал денег от души. То ли деньги чужие, то ли и впрямь допек его тот оборотень.
За упокой оборотневой души и выпили по первой, из серебряных стаканчиков. Мир праху его! Все ж таки не всех людей без разбора грыз, а честно душегубствовал, по указу и за плату. Только больно уж невезучий оказался. Впрочем, не он первый, не он последний, чье везение закончилось аккурат на встрече с капитаном Швальбе.
— Ловим их, убиваем, а зла на земле меньше не становится. С чего так, капитан? — в отличие от Швальбе, который погружался в меланхолию уже изрядно набравшись, сержант порою начинал философствовать после первого же глотка.
— Да кто знает, шановный пан Мирослав! — капитан тоже взгрустнул немного, и на то имелись весомые причины. За стеной — дождь сплошным потоком, впереди путь неблизкий. Да еще и сержант под боком нудит. — Одни говорят, происки Диавола, другие, что природа человеческая такова, что сама по себе притягивает всякие пакости.
— А сам что думаешь? — спросил Мирослав, жуя кусок солонины, крепкой, словно дьяволово копыто.
Ливень опять усилился, капли барабанили по крыше, словно марш многотысячной армии карликов. Но внутрь часовни вода не проникала, костерок весело горел, и парила начинавшая просыхать одежда.