— Сам? Думаю, что второе к истине ближе. Не может быть Дьявол вездесущим. Иначе слишком в нем от Бога много будет. Скорее, люди сами по себе — сволочи.
— Во как завернул! — сержант развернулся к огню другим боком, чувствуя ободряющее тепло. — Хорошо, никто из Верховного Совета не слышит.
— Да и хрен я клал на тот Совет, — откровенно сообщил Швальбе. — И еще один, прямо на их верховность. Толпа выживших из ума стариков. Знаешь, Мир…
Капитан помолчал в сомнении, почесал нос, набулькал по стаканчикам, да не вина из бурдюка, а из маленькой оловянной фляжки — крепчайшей виноградной водки. И только когда адская жидкость прокатилась по глоткам и жахнула в желудках, как пороховая мина в подкопе, закончил фразу:
— … Есть негласный указ прекратить поиски Иржи Шварцвольфа.
— Ничего себе… — сержант чуть не поперхнулся куском холодного мяса, которым пытался закусить просто так, даже не грея на костре.
— А Зимний Виноградник приказано считать легендой, — добавил капитан.
— …! — проговорил потрясенный Мирослав.
— Именно, — коротко резюмировал Гунтер Швальбе.
— Хороша легенда, что и говорить…. — сержант, уже окончательно согрев бока, начал стягивать сапоги. За обыденным действием легче скрывать замешательство.
Забыть про Шварцвольфа и Виноградник… Это все равно, как если бы паписты приняли Лютерову писульку с ее сотней пунктов или сколько их там. Или протестанты отреклись от священства всех верующих.
— А вот с этим торопиться не стоит… — неожиданно и тихо посоветовал Швальбе, подняв раскрытую ладонь. — Да и костерок лучше притушить.
В первое мгновение сержант не понял, о чем речь, но быстро сообразил. Он натянул обратно мокрое голенище и тоже прислушался. Где-то совсем рядом несся по тракту не один десяток конных. Неслись споро, распевая похабные куплеты вовсе не куртуазных песен да время от времени азартно выкрикивая что-то на фламандском. А впереди них, обгоняя процессию, несся собачий лай. И было в том звуке нечто такое, что заставляло кровь стынуть, а ноги — прирастать к земле.
Не лают так обычные псы…
— Вот и обсушились, — мрачно сказал Швальбе, накидывая старый плащ на костерок. Прибитое влажной материей пламя попыталось прогрызть в плаще дырку, но не справилось.
В упавшей на часовенку темноте Мирослав проверил, как выходит из ножен клинок сабли, и тихо сказал:
— Третий день дождь. Ноябрь. Дело к ночи. И развеселая охота вдоль дороги…
— Можешь не гадать. И так ясно. Попали мы, как там говорят у вас?
— Как кура в ощип мы попали, вот как у нас говорят, — ответил сержант и потянул из нагрудной кобуры сразу два пистоля. Каким-то непостижимым образом оба оказались сухими, вот что значат опыт и солдатская смекалка!
— Как думаешь, ежели что, поможет? В смысле, если в голову серебрушкой шарахнуть? — спросил Мирослав.
— Да кто его знает, может и поможет, — пожал плечами Швальбе. — Точно знаю, что никто из живых еще не пробовал застрелить старшего на Дикой Охоте.
— Уверен? — переспросил Мирослав, пытаясь в кромешной темноте проверить пистолетные замки. — Серебро — забава щеголей… но иногда полезно.
Шум развеселой компании приближался, обступал часовню со всех сторон. Сержант хотел, было, перекреститься, но насупился и предпочел проверить замки пистолетов. Он слишком хорошо знал, что оружие всегда надежнее молитвы.
— По крайней мере, никто не прожил так долго, чтобы рассказать об этом, — оскалился капитан. — Ну, как говорится, это все мелочи житейские. Что ж, зато о нас будут петь песни. Наверное.
— Ага. Как про Людвига с Мареком и еще пару сотен погибших.
— Ничего, наши будут лучшими, и начинать станут с них. Потому что они будут! — утешил Швальбе и шагнул к входу в часовню. От того, что ждало их снаружи, прятаться, по большому счету, бесполезно, и наемник стал так, чтобы можно было легко угостить незваного гостя палашом.
— С нашим-то везеньем только в песни попадать, — проворчал Мирослав и изготовился с другой стороны двери.
С полквадранса ничего не менялось. Ржали кони, лаяли собаки… Звук не приближался и не удалялся. Вдруг с задней стороны часовни, где Швальбе с сержантом поставили под навес лошадей, что-то взвизгнуло. И взлетел к вечернему небу истошный, почти человеческий крик, на который способна только умирающая лошадь.
— Кончился Бурка, — злобно пробормотал сержант и все-таки перекрестился пистолетом. — А чьи-то кишки я точно развешу на ограде.
— Тихо, — прижал палец к губам капитан, крепче сжимая рукоять палаша. — Сюда идут.