Мирослав поежился, и только легкое прикосновение мешочка успокоило сразу же. Если все обстоит именно так, как рассказывал выживший из ума бродяга, что тот кисетик подарил, шанс есть. И у него, и у капитана. Лишь бы только все пошло нужным образом…
— Что трясешься, укротитель лошадей? — спросил незаметно подошедший Егерь. — Не тронут. Если вести себя хорошо будешь.
В преддверии утра предводитель Охоты растерял хорошее настроение, а вместе с ним и налет куртуазности.
— Сначала уйдем мы, торя тропу. Потом — кони. Потом вы, и только после — мои собачки. Понятно? — Егерь устал и прямо на глазах становился все злее.
— На моих песиков не действует серебро и железо. Попробуете что-то вытворить, и они вас распустят на клочки и сожрут. Не пойдете за нами — тоже сожрут. Вы, волею Провидения, попали в мою свиту, и хода назад для вас уже нет.
Глаза, всю ночь пылавшие адским пламенем, потускнели под утро и ничего не выражали. Но ландскнехты готовы были поклясться, что нечто под забралом испытующе всматривается в них, ожидая ответа. Швальбе кивнул, с такой неохотой, что аж позвоночник скрипнул. Мирослав просто двинул подбородком — дескать, понял.
Егерь принял молчаливое согласие наемников. Неторопливо развернулся, и быстро зашагал в глубь оврага, где вспыхивало время от времени пламя, пуская зеленоватый отсвет по округе.
— Мир, а по-моему, мы вляпались, — грустно, но безо всяких привычных богохульств, сказал капитан, — Драться с ними и в самом деле бесполезно. Это адские псы, от них можно только бежать.
Словно почуяв, что речь идет про них, одна из псин поднялась, и тяжело переступая лапами, подошла поближе. Снова уселась, внимательно наблюдая за каждым движением.
— Как-то слишком скучно все завершается, тебе не кажется, любезный мой сержант? — еще печальнее закончил капитан и начал растирать ногу. — Всегда думал, что меня порвет на сотню маленьких гунтеров какое-то особо страшное чудище, а я перед смертью пущу ему кровь так, что скотина издохнет рядом. А тут… попались по-глупому и помрем без урона врагу. И хочется еще раз послушать, как отец Лукас призывает на нашу голову проклятия.
— Странные у Вас желания, пан капитан! — ухмыльнулся Мирослав с неуместным моменту весельем. — Нет, чтобы напоследок девок возжелать румяных да пива пенного… Отца Лукаса ему подавай! А раньше времени помирать никогда не стоит. Сам сколько раз говорил, что на каждую хитрую дупу найдется курец с левой резьбой?
Ближайший пес зевнул, звучно лязгнув клыками, скребнул по земле. Лапа у зверя была скорее обезьяньей, с длинными подвижными пальцами и втягивающимися когтями.
— Говорил. И что? — несколько оживился Швальбе, ободренный недвусмысленными намеками товарища.
— Да ничего! — еще шире оскалился сержант и проговорил тихо, почти не шевеля губами. — Как сделаю, руби и прыгай. Сильнее и шибче.
Капитан, словно дурак какой, хотел переспросить, что именно собрался делать сержант, но в глубине балки, куда ушел Егерь и его дьявольская свита, вдруг полыхнуло вовсе уж несусветно. Даже ослепило немного. Не успели наемники протереть глаза, как окружившие их собаки начали недвусмысленно подталкивать в том направлении. Толкали лобастыми гладкими мордами, безбожно пачкая нитями вонючей слюны. Когда та попадала на кожу — жгло, словно разогретым железом. Пришлось подчиниться и спуститься в овраг, осторожно скользя по грязи мокрыми сапогами.
Идти довелось не так уж долго и то главным образом из-за того, что каждый шаг давался с трудом. Через пару минут неторопливой ходьбы странная процессия оказалась у глухой стены, где между выступающими корнями деревьев виднелся четко очерченный квадрат пульсирующего огня. Черного огня с веселыми зелеными искорками. Корни шевелились, как живые, ходили волнами, словно щупальца морского зверя спрута.
Вопреки обещанию Егеря ландскнехты остались, а псы один за другим входили в молчаливую темную завесу и исчезали бесследно средь пляски языков угольно-черного пламени. Пока не остался последний зверь, самый большой. Скотина размерами с доброго быка, ну может быть самую малость поменьше. Но только самую малость. И так стал, сволота, чтобы не проскочили никак, оставил один путь — в «дверь». Тварь скалилась в почти человеческой усмешке, вбирая и выпуская обратно иглообразные когти.