Сержант хотел было помолиться напоследок, но знакомые слова путались, смешиваясь и растекаясь, как горячий воск в тазу с водой. Мирослав закрыл глаза, отдаваясь на волю бездумному, блаженному безразличию, подступившему к телу и душе.
Воспоминания пришли нежданно, необычно яркие и образные. Напоминающие о том, как сержант очутился здесь, в одиночестве, рядом с мертвым оборотнем.
Сидели долго. Не закусывали, мрачно и тяжко наливались дешевым пивом, словно пытаясь затушить печи, дышащие в каждом. А печи те — горячи, без сомнения, как бы не адовы. Трактирщик поначалу приуныл, потому как с пива хорошего барыша не будет, то ли дело — вино. Но когда заморился подтаскивать все новые и новые кувшины, воспрянул духом — хоть числом, а все одно заработок. Без малого два десятка солдат, и каждый пьет так, словно с год до того не видел хмельного.
А еще наметанный кабацкий глаз углядел, что задумчивые пальцы старшего гоняют по залитому пивом столу серебряную монету, да не барахло нынешней военной чеканки. Сосед командира, молчаливый верзила, перебирал звенья толстенной цепочки с образком. А цепь такова, что не на шее болтаться, а поперек Босфора протягивать. Только и шея под стать, такую и опытному палачу одним ударом не перерубить…
— Что дальше, Гунтер? — сержант Мирослав дождался, пока назойливый трактирщик уберется подальше, унеся за собой шлейф вони подгоревшего масла и прокисшего пива.
— Не знаю, — меланхолично ответил Швальбе и потянулся за кружкой. Ухватил. Грязная ручка вывернулась из ладони и упала вниз, но до пола не долетела…
— Не роняйте, герр капитан! — поймавший протянул сосуд обратно.
— Спасибо, Хуго! — Швальбе кивнул Бывшему. «Бывший» — это прозвище. Кого-то когда-то вдруг осенило, что Хуго Мортнес никогда не был тем, кем хотел казаться в данный час и в данное время. Он всегда был бывшим. Студентом, чернокнижником, пикинером, советником Особой Канцелярии Императора Священной Римской Империи. Даже сумасшедшим немного побыл, больно и страшно обжегшись на последствиях собственной ворожбы. Но каким-то образом сумел вернуться в здравый рассудок и сумасшедшим тоже был — «бывшим».
— Так вот, о чем это я? — вопросил в пространство пьяный уже капитан.
— О будущем, — сержанта Гавела можно было сажать в какой-нибудь мастерской. И чтобы резцы упорных, но не особо умелых учеников резали из мрамора фигуру, олицетворяющую уныние. — О нашем скорбном будущем.
— А его у нас нет! — радостно оповестил всех собравшихся капитан и с энтузиазмом запустил кружкой в стену. Смятая ударом бедняга уныло откатилась обратно, точно под ноги компании. Кто-то поднял кружку, мягкий металл будто сам собой гнулся под сильными пальцами, возвращаясь к исходной форме.
— Нет у нас будущего! — продолжил Швальбе. — И настоящего у нас тоже нет. Вот прошлое… — капитан замолчал, внимательно глядя на свою банду. — Мои поздравления, славные боевые друзья, наш постоянный наниматель, достославный орден Deus Venántium в полной жопе!
Мортенс прошептал что-то в ответ, но поскольку делал он это, не отрываясь от поглощения пива, то получилось неразборчивое бормотание.
— Вот прошлое у нас величественное, заслуженное и достойное песнопений. Так, Бывший? — воззрился на него капитан.
— Ага, — за Мортенса ответил Отто Витман, тот, который спасся от зубов Морского Змея и выжил потом в ледяных водах Немецкого Моря. — Мы достойны песен, чтоб непременно героических. А смысл?
— Нету смысла и не будет. Потому что там, где начинается жизнь — кончается справедливость и наступает полнейшая бессмыслица, — кружку капитану так и не вернули, опасаясь новых безобразий, поэтому Швальбе размахивал в густом воздухе придорожного трактира пустой ладонью. Словно мух отгонял.
— Камараден! — тяжело поднялся со своего места Густав, немолодой уже, но крепкий ландскнехт — «доппельзольднер», тот, что с цепью. — А давайте я зарежу хозяина-кабатчика?
— Эт еще за что ты его резать собрался? — тут же уточнил Мирослав. — Нам еще трупов не хватало. Кто пиво подносить будет?
— А чего он всякую гадость в пиво-то добавляет? — по-детски как-то попытался оправдаться Густав. — Капитан если начал философии разводить, значит все, мухоморов объелся.
— В жизни себе не позволял клиентов травить! — у хорошего трактирщика не только зрение хорошее должно быть, но и слух. Иначе не услышишь за гомоном людским, как сговариваются лихие людишки взять да зарезать кого. Компания в трактире сидела всего одна, поэтому ни одно слово мимо чутких ушей не прошло…