Капитан бросил быстрый взгляд на банду. Все как обычно, как множество раз до этого дня было.
Сержант Гавел вдумчиво водит пальцем по лезвию старого фальшиона, проверяя заточку. Мортенс по прозвищу «Бывший» быстро-быстро шепчет молитвы, из которых самое меньшее половина — вовсе не христианские.
Моряк Отто проверяет на отрыв чешуйки на панцире. Витман его снял с невезучего поляка — попался гусар на клыки волчьи в ночь безлунную да и помер. А хозяйственному Отто такая нужная штука пригодилась. Поверху еще блях стальных налепил, толстую поддевку подшил. Особый зимний доспех вышел — и тепло, и прочно, даже пулю на излете остановит без поломанных ребер. Любой клык хрустнет, как сахарный.
— Готовы? — спросил Швальбе. Ответ не нужен. И так ясно, что готовы все и каждый. Но — ритуал.
— Завсегда готовы! — так же привычно ответил сержант Мирослав, шутовски салютуя пистолетом. Любит их сержант, всегда носит с собой наравне с ружьем тяжелый рейтарский пистолет — даже если не убьет, то покалечит исправно. А там и второй из-за широкого пояса выдернется, глядишь, и третий найдется. Мирослав запаслив и хозяйственен.
Швальбе посмотрел на хмурое небо, алеющее близким закатом, подернутое низкими плотными тучами, похожими на рваные одеяла. На чернеющие поодаль домишки, на голые деревья, столпившиеся. как армия нежити с костистыми пальцами-ветвями. Сплюнул в снег и проверил, как ходит в ножнах палаш, не прихватит ли клинок в самый неподходящий момент застывшая смазка.
— Ну, раз готовы, тогда вперед! — скомандовал капитан и первым шагнул под полог Штутгартского леса. За ним потянулись и остальные, выстраиваясь гуськом. Слишком снег глубок, чтобы разворачиваться обычной цепью, пригодной для схватки с любой лесной нечистью.
Двое, оставшиеся с лошадьми, тут же завернули скотинок и, нахлестывая, погнали маленький табун обратно в деревню, спеша успеть до темноты. Оставлять ночью посреди поля — смерть неизбежная, а лошадей жалко, все же твари Божьи. Да и обучены изрядно, этим больше не понадобятся — другим в пользу станут.
Снега оказалось неожиданно мало, но следы нашлись быстро, четкие и многочисленные. Похожи на волчьи, только куда больше и сильно вытянутые с широко расставленными когтистыми пальцами. Банда сбилась поплотнее, ощетинившись ружьями, не пытаясь укрываться или идти тихонько. Было отчетливо ясно, что здесь обойдется без выслеживания, засад и прочих хитростей, обычных при ином раскладе.
— Может, все-таки присядем в тени да повыслеживаем? — выдохнул Мирослав, словно бы невзначай оказавшись рядом со Швальбе. Сказал не столько в предложение, сколько для порядка. Ну и чтобы не молчать.
Капитан молча ухмыльнулся и пошел дальше по скрипучему белому снегу, словно и не заметив вопроса. Сержант иного и не ждал и потопал следом. Тишина нарушалоаь только звуками дыхания и скрипом снега под ногами. Позвякивало оружие, пар от дыхания рассеивался малыми облачками.
Вой Стаи послышался издалека. Точнее, расстояние было не слишком большое, но деревья дробили заунывный вибрирующий звук, рассеивали и приглушали. Так что казалось, что воют в нескольких милях отсюда.
Швальбе еще раз проверил палаш, взвел курок пистолета — ружье капитан на этот раз не взял, решив, что одна рука должна быть свободна. В вечернем воздухе щелчок механизма прозвучал оглушительно громко. Цепь ландскнехтов сама собой сократилась, свернулась ежом, ощетинившимся стволами и сталью.
Мирослав пробормотал себе под нос что-то невнятное, но определенно ругательное. Крепче сжал короткоствольный мушкет, заряженный самой обычной пулей жутковатого калибра, чуть ли не с куриное яйцо — серебра, ежели против вервольфа, сержант не признавал, считая зряшной тратой денег.
Вой повторился, ощутимо ближе. Хруст снега и приглушенный треск веток наполнили лес. Швальбе вытащил палаш, положил клинок по-кавалерийски, на плечо, острием вверх. Поднял пистолет, также дулом кверху.
Вокруг все было белое, черное и серое — снег, стволы и тени. Легкий ветерок, поднявшийся, было, стих, лес замер в неподвижности. Кто-то из солдат весело и богохульно выругался. Кто-то быстро подсчитал вслух будущие премии за такое славное дело. Затем прикинул, что если отряд после уполовинится, то каждому оставшемуся достанется в два раза больше денег, так что оборотец — лучший друг солдата. Над забавной шуткой посмеялись недолго, но от души. По краткому указанию сержанта факелы бросили подальше — так и света больше, и глаза лучше привыкают к полутьме. Отпугнуть напасть огнем, разумеется, никто не надеялся.