За тот же стол сели и Йожин с Лукасом, потащив с собой и сержанта, непривычного к обществу столь высокопоставленных лиц Ордена. Потеснившись, приняли и двух капитанов, вечно мрачного Адама из Скорупы и Войцеха с перепаханным множеством ударов ножа лицом. Вечной печатью напоминания об опасности драк с обкурившимся гашишем последышем хашишеев… Подсел и неизвестный Мирославу монах в привычном облачении доминиканца. Сел спиной к залу, утвердился локтями в стол и выжидательно блеснул взглядом из-под нависшего капюшона. Лукас понимающе кивнул и махнул рукой трактирщику.
«Дети Гамельна» никогда не отличались дисциплинированностью, не надеясь в этом вопросе даже приблизиться к кондоттам или швейцарцам. Но и наплевательство на командиров, столь любимое ландскнехтами на отдыхе, особо не приветствовались. Так, получалось нечто среднее, так на так, больше сходное не с военным организмом, а с отношениями родственников… Оттого все разговоры среди солдат помалу стихали, и они перебирались в конюшню, благо и там хватало места, а пиву в бочонке сугубо безразлично, куда его несут или катят… Всем было ясно — старшие станут держать совет и отвлекать их совсем не след.
Толстяк трактирщик притащил сгибающийся от тяжести поднос, плотно заставленный мисками и кувшинами. Хозяин заведения уж не знал, радоваться или печалиться. Вокруг творились дела темные и жутковатые, но гости непрерывно пили и ели так, что монеты падали в мошну, как град в ненастье. Трактирщик осторожно поставил ношу, поймал сверкнувший серебряным боком талер и испарился, оставив за собой лишь след завихрившегося воздуха.
— Старается, — отметил усердие трактирщика Йожин.
— А ты бы ходил королем и посылал всех в дупу?
— Еще Подгорные не пожаловали… — отметил Мирослав.
— Кто? — встрепенулся большой коричневой птицей доминиканец. И голос у него оказался больше похожим на карканье.
— Подгорные. Тролли там и все прочие… — неопределенно махнула ладошкой Охотница. — Ну и надо дождаться Хортов. Франчи, милый, предупреди, пожалуйста, своих мальчиков, чтобы не обидели моих собачек. Они у меня добрые и безобидные.
Мирослав так и не понял, что его удивило больше. То ли то, что Охотница назвала монаха милым, то ли то, что доминиканец Лукас безмолвно отправился выполнять просьбу, сопровождаемый взглядами, в которых зависть мешалась с ухмылкой. Надо же, оказывается, Лукаса зовут Франциском, и они хорошо знакомы с лесной девой. А Хорты не мохнатые чудища, убивающие вервольфов, как крыс, но добрые и безобидные собачки…
Только теперь Мирослав понял, насколько он в самом деле голоден. Тело, израненное, а после чудесным образом исцеленное, властно требовало еды и питья.
— Что ж, сначала жра… — Йожин покосился на девушку. — Есть, а после будем думать над диспозицией. Думать есть над чем.
— Да не над чем, на самом деле, — сказал Мирослав, и капитаны дружно кивнули, соглашаясь. — Когда собирается такое вавилонское многонародье, несработанное и незнакомое, можно только выстроить всех повыгоднее, а после скомандовать “Вперед! Убейте всех!”.
— Значит, будем решать, кто крикнет громче всех, — улыбнулась Хозяйка и прижалась плечом к покрасневшему сержанту.
Мирослав не мог понять, что не так. И что такое происходит рядом, оставляя неприятный осадок легкой досады пополам с недоумением. Долго соображал, с квадранс, если не больше. Мог и дольше — обстановка располагала. Вчерашняя метель замела все следы на снегу и прекратилась, выполнив свою цель. И вокруг расстилалось идеально гладкое поле, лишь у самого горизонта переходящее в темную стену Штутгартского леса.
Понимание пришло вдруг и сразу. Как часто и бывает. Первый раз за спиной сержанта Мирослава была такая сила — не два десятка орденских и не пять десятков стремянных стрельцов.
С сержантом в одном строю качались в седлах шесть десятков «Детей». Сотня «псов Господних», поддевших под привычные рясы посеребренные хауберги. И тролли. Два десятка громадин, чью шкуру берет не каждый арбалет, а мушкетная пуля плющится о пластины костяной брони. Князья Подгорного Народа действительно держались старых понятий, за смерть одного из своих они собирались ответить делом. И дело их, и слово были камнем, гранитом Скандинавии и Карпат.
На месте Иржи Мирослав повесился бы сам. Запершись в уборной и выдернув шнурок из портков. И сами портки стянув предварительно, чтобы победителю трофея больше досталось. Но Шварцвольф решил драться. Собственно, как справедливо заметил Йожин, выбора у Жнеца особого и не было, но все же — граф был смел и хотя бы за это достоин уважения. Иржи не был последователем герцога Альбы, он поставил все на одно генеральное сражение. И от вида воинства, что собрал под свою руку хозяин Виноградника, волосы шевелились под стальными шлемами.