– С этого места поподробнее! – ожил на глазах ленивец, пребывавший в истоме.
«Вскрыли бутыль. Жидкость зеленая, крепкая, на вкус терпкая., на чернила похожая. Опьянев, хохотали от счастья, примеряли корону, колотили в бубен, вырывая друг у друга из рук колотушку. Сима застукал учеников на горячем. Построил, пристыдил, припугнул пролетарским судом. Корону с бубенчиками, бубен с колотушкой снесли в интернатский музей как образчики пережитков прошлого. А штоф забрал Сима. И, прихлебнув «зеленого» из штофа, бил колотушкой по бубну в музее. Сердце просто обрывалось, когда Сима колотил по ветхой, но упругой коже.
Да настучал беду! Жалко дядечку. За ним приехали на черной пролетке двое в шляпах и увезли учителя в нахлобученной шаманской короне в Губернию. По школе-интернату пошел слушок: взяли как троцкиста».
– Чушь, конечно, какая-то, но... – поднял, подумав, Севик палец, – без чуши и Америку бы не открыли. Эх, какими сказками нам не морочили головы? И града Китежа? И нынешнее, что поколение будет жить при коммунизме... Очередная сказка? Здесь речь идет про корону. Очевидно, шаманский атрибут. А пресловутый шлем Осилеса с проклятием волхвов? А если хранится в запасниках музея, древняя штуковинка? Хотя нет. Неужто закрутилось ради одного – чтобы я нашел? Вот, тебя нашел? Ведь это же инцест какой-то… – приобнял подругу.
– Успокойся, не дура, все понимаю. Никто не узнает – ни мама, ни другие. И потом, я уже взрослая и сама решаю, с кем, когда и где, – гордо сказала Ленка, – тем более я скоро уезжаю в большой город. И ты, наверное, уедешь из нашей голимой деревни, ведь время твоей ссылки в сельскую школу заканчивается? А там, кто знает, может, мы снова будем вместе? А может, давай уедем вместе, ты и я? Я поступлю в вуз, ты будешь преподавать… Напишешь книжку. Историческую, про Осилеса… Пусть все наше будет нашей с тобой маленькой тайной. Снимем квартирку, заведем детей? Нет, правда, укради меня! По древнему, но гордому обычаю... Я тебе нравлюсь? И я тебя люблю, Сереженька, мой Севочка, – и, забыв всякую гордость, Ленка ластилась, как котенок. Обнимала, наслаждаясь пряным мужским ароматом…
Они наслаждались друг другом неистово, самозабвенно! А Сергей Викторович каждый раз пугался, спохватывался, вспоминая о бубне, шлеме и короне, порывался что то записывать! Но возвращался к ней снова и снова. Языческий Осилес из заволоченного поднебесья пронзал стрелами влюбленные сердца, наслаждаясь страстью, сгоняя и разгоняя по разным земным таинственным уголкам.
Ученица была уверена: привязала к себе учителя, влюбила в свое молодое, жаждавшее мужской ласки тело. И брала сколько хотела. С тем, чтобы отрыгнуть и забыть, наевшись до отвала? И, вкусив победу, – о, смирись, Осиллес! – стала терять интерес… Чем страсть подогреть?
Превратности любви
Вечером накануне отъезда из лагеря поперлись на сельскую дискотеку. «Пофестивалим», – подмигнула слегка ошарашенному историку она.
Рыжий и вихрастый мотоциклист, надерзивший по пути из Чаши, перед спутником ее, Сергеем Викторовичем, извинялся на дискотеке:
– Мужик, я без обид. Уважаю! Вот, – и водрузил перед ними бутылку портвейна.
Ленка налила и демонстративно выпила залпом. Выбежала на танцевальную площадку и сексуально извивалась в кругу подвыпивших туристов. О, ликуй, Осилес! И лезла на рожон: хватала за майку одного, терлась вплотную о другого. А в перерывах между танцами возвращалась. И выпив еще вина, приставала к другим…
Учитель, изумленный, наблюдал за этой танцевальной оргией. Подбежала, пьяная, вспотелая, кричала в лицо:
– Я танцую для тебя! Не видишь? Ну, обними, поцелуй при всех! А что, слабо? Или тебе больше нравится мечтать о бубне? И не бубни мне ничего, бубнист!