Севик срывал ее ладони со своей шеи, шипел:
– Прекрати безобразие, Лена! Тебе что, вожжа под хвост попала? А, делай что хочешь!
– Ах так? – Ленка пьяно возмущалась, пила прямо из горлышка и бежала танцевать с рыжим, своим обидчиком.
Севик чертыхнулся, бросил деньги на столик и стремительным, нервным шагом вышел на свежий воздух. Все ждал: побежит за ним? Не побежала.
– Так, ты везешь на Чашу? – томно прижимаясь в медленном танце к рыжему обидчику, хмельно шептала.
– На Баньку? Легко, – сально ощупывая в танце, хохотал рыжий. – А как же тот мужик? Ну, с кем на танцульки пришла?
– Ха, этот? Да никто! Любовник моей матери. Не бойся, не тронет больше. Я с тобой.
– Тогда айда! Не продинамишь?
– Ты еще не пробовал такого. И никогда больше не попробуешь. Перед смертью вспоминать будешь. Вина, еще вина!
И Ленка сбежала на Чашу, увезенная на заднем сидении мотоцикла рыжим обидчиком. Назло Севику. И там творили такое…
На светлеющем горизонте над морем еще слабо светилась луна, мягко шипел накат морской волны, словно убаюкивал утомленных передовиков сексуальной революции... Рядом, привольно раскинувшись на пляжном лежаке, сладко похрапывал, досматривая остатки собственного рассветного сна, вчерашний рыжий.
Ленка поднялась растрепанная, в чужой, отдававшей едким потом джинсовой куртке, подбросила несколько веток на дотлевающие угли костра. Подумала: «Господи, что же я? Даже имя этого рыжего не помню. И что Севик подумает?»
Внутренне стыдилась своего поступка. Как это так все получилось – и с Севиком,и с этим рыжим? Откуда блажь? Может, действительно, месть этого Осилеса? Хотелось заснуть и, проснувшись, все начать сначала. Но сон ушел вместе с ночью. Увидела выпавшую из своей сумочки тетрадку. Как здесь оказалась? Взяла в руки, удивляясь выступавшим на бумаге буквам. Рукой машинально раскрыла страницы.
Семейные хроники
«Я должна рассказать тебе несколько моих историй, – обращалась к ней бабушка. – И каждый раз каждый из этих мужчин был для меня единственным. И все называли меня Надюша.
Первая приключилась на Тарханкуте, в начале тридцатых. Там власти организовали сельхоз артель, Агроджойнт помог, кооператив. Дали несколько тракторов, сети на рыбацкую бригаду на Атлеше. Комсомольцы летом ремонтировали кошару для овец, стелили крышу собирали камень и строили из него загоны. В воскресенье мы,интернатские девчонки, ушли с утра на Баньку. Там купались, загорали. Под лозунгом «Долой стыд как буржуазный предрассудок». И ждали появления парней, рыбачивших в артели на Атлеше. Взяли с собой гармошку, балалайку и бубен с колотушкой. Заварили юшку у костра, вечером открыли диспут: «Ведущая роль женщины в половом взаимодействии». Пристыживали прилюдно:
– Вот ты, товарищ Надь, систематически отказываешься от предложений оголодавших соратников. Скажи нам честно – почему? Это по болезни или от недопонимания социального момента? Ты же женщина! Надо вырастать из старых буржуазных штанишек!
Романтика ухаживания и свиданий с тайными вздохами презиралась сельской молодежью как пошлость и мещанство. К сексуальным потребностям предлагалось относиться как к элементарному голоду или жажде. Бытовала такая теория, стакана воды – если очень хочется, то надо быстрее совокупиться с кем-нибудь-как воды попить, если жажда. А потом быстро перейти к исполнению других социальных функций. На диспутах коллективно внушалось, что женщина, которая отказывала озабоченному товарищу в удовлетворении его основного инстинкта, проявляет мелкобуржуазные настроения и не может считаться сознательным борцом за построение нового общества.
– Я – девушка, – краснея, сознавалась, – но как социальный индивид – за создание семьи, этой полноценной ячейки общества. Только в этом вижу стабильность репродуктивного фонда социализма, – упорствовала на проработках. – Планировать появление новых членов общества. Представьте, что народонаселение нашей великой страны растет быстрее всех в мире. К сороковому году планируется подойти к рубежу двести миллионов! Это ли не победа коммунистической идеи?!
– Нет, семья – мелкий пережиток, – оппонировали раздухашившиеся вожаки. – Надо, чтобы все было общее: и земля, и скот, и женщины! Коммуна чтобы была, тудыть-растудыть...
Многие парни-активисты вообще жили с женской родней – с теткой, сестрой, мачехой, невесткой. Без лишних мудрствований восстанавливали бреши после гражданской, и детей ихних воспитывали всем миром. И часто уже не знали, кто кому кем приходится.