Конечно, по итогам прямого голосования Крот вырвал таки в мажоритарном округе депутатский мандат. Это была победа новых людей и новых отношений, но и победа силы и грубости, победа новых жизненных позиций и поведения – так называемых понятий – над старыми, накопленными тысячелетиями и уже, казалось бы, изжившими себя ненужными правилами справедливости, гуманизма и чести. Как в старой революционной песне: «Весь мир… до основанья…а затем…» Уж лучше в депутаты, чем с кистенем да на дорогу!
Вывез на радостях свою куколку, фартовую женушку, как любимый трофей, в пригородный поселок, в дом матери. Показать, что теперь у него есть все и сразу – и общественный статут с уважением, и красавица – жена, и в скором будущем дети.
Обрадованная мать показала сначала справное подсобное хозяйство: свиней, гусей, две коровы, – и все сокрушалась:
– Яка гарна, алэ слабкувата, як же хозяйнувать, як годувать скотину будет?
Обедали за накрытым по-селянски обильным праздничным семейным столом. Свекровь, глядя то на невестку, то на сына, умильно плакала, и повторяла:
– Ну ничого, ничого, головне, сынку, что в тебя жинка есть, и внуки будуть. Дождалася счастья!
Легко ли быть любимой?
Костя так ни разу не смог быть с ней по-настоящему. Все как-то понарошку. Нет, у них было все неплохо, в смысле денег. И был щедр с женой, резонно пытаясь купить ей то, что физически не мог завоевать – удовлетворение.
Она терпеливо пыталась сделать из невозможного возможное. Из чувства благодарности за его любовь к ней и ее будущему, для него чужому, ребенку. И если честно, за финансовую помощь тоже. И еще может из чувства уважения. За то, что невольно подвигла его на душевные и социальные метаморфозы.
Со свойственным козерожкам упорством Ленка пыталась, не смотря на беременность, придать их отношениям естественный половой характер. Перерыла кучу литературы, от Камасутры до сборников статей по сексопатологии, чтобы изыскать способ «поднять». Вместе смотрели по видику возбуждающие порнушные фильмы. И каждый раз после этих просмотров старалась всеми известными науке любви способами помочь ему с эрекцией, сама как дура истекая соком желания. Но тщетно. Был неподъемен.
Она массировала его что было сил, ползая, как котенок, по грузному, ставшему общественным достоянием депутатскому телу. Старалась, чтобы он расслабился, снял напряжение. Пыталась хоть как-нибудь вывести его из аморфного состояния. Как эмпирик, методом проб и ошибок. От бессилия потуг била его в отчаянии кулачками, все сильнее и сильнее. Делала ему как могла больнее, от отчаяния своего бессилия, и ей даже нравилось это. Представьте побить такую тушу!
Но он, как ни бей его, как ни лупи, только тихонько и возбужденно стонал, расслабляясь, всякий раз подставляя себя для мучений. А еще, немного придушив ремнем от его же джинсов, хлестала и била по спине и ниже, все сильнее и ожесточеннее, приговаривая: «Ах ты, гадкий, сволочной Котишка! Ты, мерзкий, непослушный зверушка, на, получай!..»
И боль нравилась тому, привыкшему унижать и мучить других. И стонал и дышал по-паровозному жарко, просил сделать ему больнее снова и снова, до тех пор, пока Ленка не отпадала от него в неистовстве неудовлетворенного изнеможения.
Погоняв орально мягкий безжизненный бамбук, все же добивалась слабых, похожих на эрекцию конвульсий. И выдавив из него немного сока, утешала, убеждала, что уже лучше, чем в прошлый раз. Что он большой молодец, и это не только ее, сколько его заслуга. Каждый раз чувствовала себя как какой-то психопат-сексопатолог. Короче, заниматься сексом с ним было нудно, печально и смешно. Это был не секс, а скорее какая-то длинная и по диагнозу необходимая безнадежному больному процедура. Так, если бы увидеть все Ленкины старания со стороны – ну, кто бы ей не насладился? А он не мог! Провидение наградило его чудесными орехами, но господь лишил зубов…
Так и научились жить простым человеческим общением. И стала привыкать к нему, как если бы вместе прожили не два месяца, а два десятка лет. И половая близость, так и не начавшись, стала порастать каким-то далеким прошлым. И еще вынашивала плод своей первой любви.