Мозесу вряд ли хотелось встречаться с Малкой лицом к лицу в такой критический момент с бельевой щеткой. Он в отчаянии отвернулся и уже собирался пройти обратно через маленькую арку, которая вела к Руинам и внешнему миру, когда скрипучий голос поразил его слух.
"Ну, Меше, куда ты летишь? Моя Милли запретила тебе видеться со мной?"
Он оглянулся. Малка стояла у двери своего дома. Он вернулся по своим следам.
"Н-н-о", - пробормотал он. "Я думал, ты все еще со своим ларьком".
Во всяком случае, еще полчаса назад она должна была быть именно там. Она не хотела говорить себе, а тем более Мозесу, что ждала дома посланника мира из дочернего лагеря, который вызывал ее на церемонию Выкупа ее внука.
"Ну, теперь ты видишь меня, - сказала она, говоря для его блага на идише, - внешне ты не выглядишь озабоченным узнать, как у меня все проходит".
"Как у тебя дела?"
"Так же, как и старая женщина имеет право ожидать. Всевышний благ!" Малка была в самом дружелюбном настроении, чтобы подчеркнуть посторонним несправедливость своих родственников, поссорившихся с ней. Это была высокая женщина лет пятидесяти, с загорелым лошадиным лицом цыганки, увенчанным черным париком и украшенным сбоку большими золотыми серьгами. Большие черные глаза сверкали под огромными черными бровями, а кожа между ними была способна почернеть от гнева. Золотая цепочка была трижды обернута вокруг ее шеи и затянута петлей под черным шелковым корсажем. На ее пальцах было множество колец, и от нее постоянно пахло мятой.
"Ну, не стойте там и не болтайте", - продолжала она. "Входите. Вы хотите, чтобы я умерла от простуды?"
Мозес робко прокрался внутрь, склонив голову, словно боялся стукнуться о верхнюю часть двери. Комната была точной копией гостиной Милли на другом конце диагонали, за исключением того, что вместо праздничных бутылок и бумажных пакетов на маленьком приставном столике стояла унылая щетка для чистки одежды. Как и у Милли, в комнате были круглый стол, комод с графинами на крышке и высокая каминная полка, украшенная подвесной зеленой бахромой, скрепленной латунными гвоздями с большими головками. Здесь дешевые фарфоровые собачки, у которых был не один день, сидели на корточках среди люстр с хрустальными каплями. Перед пожаром стояло высокое стальное ограждение, которое, будучи достаточно полезным в доме Милли, сохранило свою функцию в доме Малки, где никто никогда не мог упасть на решетку. В углу комнаты начиналась маленькая лестница, ведущая наверх. На полу лежала клеенка. На площади Захарии любой мог зайти в чужой дом и почувствовать себя как дома. Между одним и другим не было видимой разницы. Мозес неловко сел на стул и отказался от мятной конфетки. В конце концов он взял яблоко, благословил Бога за создание плода на дереве и жадно откусил от него.
"Я должна принимать мятные леденцы", - объяснила Малка. "Это от спазмов".
"Но ты сказал, что с тобой все в порядке", - пробормотал Мозес.
"А что, если? Если бы я не принимала мяту, у меня были бы судороги. Моя бедная сестра Розина, мир ему, которая умерла от тифа, сильно страдала от судорог. Это в семье. Она умерла бы от астмы, если бы прожила достаточно долго. Ну, как у тебя дела?- продолжала она, внезапно вспомнив, что Мозес тоже имел право болеть. В глубине души Малка испытывала к Мозесу настоящее уважение, хотя он и не знал этого. Оно датировалось тем днем, когда он вырезал обломок красного дерева из ее лучшего круглого столика. Он закончил стричь ногти и хотел, чтобы вместе с ними подожгли кусочек дерева в знак исполнения им благочестивого обычая. Малка была в ярости, но в глубине души восхищалась такой беспринципной святостью.