"Я люблю свою Ривку", - сказал Гедалья. "По пенни за каждую бутылку имбирного пива".
"Да, но почему у меня нет жены? А? - яростно спросил маленький поэт, его черные глаза сверкали. "Я прекрасный высокий, хорошо сложенный, симпатичный мужчина. В Палестине и на Континенте все девочки ходили бы вокруг, вздыхая и бросая на меня овечьи взгляды, потому что там евреи любят поэзию и литературу. Но здесь! Я могу войти в комнату, в которой находится девушка, и она не замечает моего присутствия. Там находится дочь реб Шемуэля - прекрасная девственница. Я целую ее руку - и она ледяная на моих губах. Ах, если бы у меня только были деньги! И деньги у меня были бы, если бы эти английские евреи не были такими глупыми и если бы они избрали меня главным раввином. Тогда я женился бы на одной, двух, трех девушках".
"Не говори таких глупостей", - сказал Гедалья, смеясь, так как подумал, что поэт шутит. Пинхас понимал, что его энтузиазм завел его слишком далеко, но его язык был самым безрассудным из органов и часто соскальзывал с правды. Он был настоящим поэтом с экстраординарными языковыми способностями и даром безошибочного ритма. Он писал по средневековому образцу - с обилием акростихов и двойных рифм, - а не с голыми копиями примитивной еврейской поэзии. Интеллектуально он угадывал вещи как женщина - с поразительной быстротой, проницательностью и неточностью. Он заглядывал в души людей через темную преломляющуюся подозрительность. Тот же склад ума, та же индивидуальность искаженного понимания заставляли его переполняться остроумными объяснениями Библии и Талмуда, новыми взглядами и новым светом на историю, филологию, медицину - на что угодно, абсолютно на все. И он верил в свои идеи, потому что они были его, и в себя из-за своих идей. Ему самому иногда казалось, что его рост увеличивается до тех пор, пока его голова не касалась солнца - но это было в основном после вина, - и его мозг сохранял постоянное свечение от контакта.
"Что ж, мир вам!" - сказал Пинхас. "Я оставляю вас вашим клиентам, которые осаждают вас так же, как меня осаждали девы. Но то, что вы мне только что рассказали, обрадовало мое сердце. Я всегда испытывал к вам привязанность, но теперь я люблю вас как женщину. Мы основаем Лигу Святой Земли, вы и я. Ты будешь президентом - я отказываюсь от всех претензий в твою пользу - и я буду казначеем. Эй?"
"Посмотрим, посмотрим", - сказал зеленщик Гедалья.
"Нет, мы не можем оставить это на усмотрение толпы, мы должны решить это заранее. Будем ли мы говорить "сделано"?"
Он умоляюще приложил палец к своему носу.
"Посмотрим", - нетерпеливо повторил зеленщик Гедалья.
"Нет, скажи! Я люблю тебя как брата. Окажи мне эту услугу, и я никогда ничего не попрошу у тебя, пока жив".
"Ну, если остальные..." - слабо начал Гедалья.
"Ах! Ты принц в Израиле", - восторженно воскликнул Пинхас. "Если бы я только мог показать тебе свое сердце, как оно любит тебя".
Он умчался бодрой рысцой, его голова была окружена огромными клубами дыма. Зеленщик Гедалья склонился над корзиной с картошкой. Внезапно подняв глаза, он был поражен, увидев голову, застывшую в открытой витрине магазина. Это было узкое темное бородатое лицо, искаженное вкрадчивой улыбкой. Указательный палец с грязным ногтем был приложен справа от носа.
"Ты не забудешь", - умоляюще сказала голова.
"Конечно, я не забуду", - ворчливо воскликнул зеленщик.
Собрание состоялось в десять вечера в "Бет Хамидраш", основанном Гедальей, большом неубранном помещении, грубо оборудованном под синагогу, к которому ведут вонючие лестницы, столь же неприятные, как и окрестности. На одной из черных скамеек потрепанный юноша с очень длинными волосами и тонкими, лишенными плоти конечностями яростно раскачивался взад-вперед, выкрикивая предложения Мишны традиционным для спора напевом. Возле центральной приподнятой платформы стояла группа энтузиастов, среди которых Фрум Карлкаммер, с его худощавым аскетичным телом и массой рыжих волос, венчавших его голову, как свет фароса, был заметной фигурой.