— Кхе корр!.. — начал было бледный до белизны Орис, едва выйдя в несумасшедший мир.
— Чшш! — зашипел Хилл и поскорее отодвинул от брата сверток. — Не трогай это ни в коем случае. А где Седой Еж?
— Что случилось? — Орис судорожно пытался сориентироваться. — Что это?
— Все в порядке. Это ящерица, ничего особенного не случилось. Нужно отдать Ежу. Тихо!
Прижав палец к губам, Хилл прислушался. Пока они бежали от банка, показалось, что поблизости, в сером киселе, среди прозрачных крылатых и когтистых силуэтов мелькнуло что-то…
— Так… значит, новый Посвященный? — Из тени каменного забора вышел Седой Еж. — Поздравляю. Коллега.
От голоса Призывающего Хилл вздрогнул. Слишком похож на те голоса, в Ургаше. И та же тьма в глазах. Тот же голод.
— Благодарю, — ответил Хилл так же равнодушно и холодно. — Вот. План пришлось поменять.
Протянув Седому Ежу сверток с артефактом, Хилл едва сдерживал смешок. Злой, голодный смешок — словно весело было не ему, а демону из Ургаша. Еще бы не весело: дракончик, опутывая Седого Ежа нитями черного тумана, довольно порыкивал:
«Воришка. Убью».
А Призывающий не видел. И не слышал. И не догадывался. Даже не обратил внимания, что мальчишка не касался статуэтки и не снимал гномских перчаток.
— Возвращайтесь, — распорядился Седой Еж, снова растворяясь в Тени.
Оба брата, проводив ничего не выражающими взглядами смазанное пятно темноты, молчали. Орис — возмущенно. Хилл — со злорадством и удивлением собственному злорадству. Он только что убил Призывающего, несравненно сильнее и опытнее четырнадцатилетнего ученика… нет, теперь уже полноценного Призывающего. Уже целые сутки как Посвященного Хисса.
— Прощай, Седой Еж, — встряхнув головой, ухмыльнулся Хилл. — Легкой дороги.
И на удивленный взгляд Ориса ответил:
— Спорим на империал, что больше мы его не увидим?
— Не буду я с тобой спорить, — проворчал облегченно Орис. — Без штанов оставишь.
* * *Рональд шер Бастерхази уже осмотрел графскую коллекцию диковин — в одиночестве, велев Ламбруку не мешаться. Подобострастные поклоны и навязчивые объяснения толстяка вызывали оскомину, но голова каменного тролля, привезенная старшим графским сыном из Сашмира, стоила того, чтобы прийти за ней лично. Теперь же, стоя у высокого окна с бокалом лорнейского, Придворный маг рассматривал собравшуюся в гостиной Ламбруков публику.
Неподалеку четыре молодящиеся дамы, обмахиваясь модными в этом сезоне расписными веерами рисовой бумаги, кидали заинтересованные взгляды на Рональда и обсуждали хозяев.
— Не понимаю, почему судьба так благосклонна к выскочкам Ламбрукам! — возмущалась дама в платье жабьего цвета.
— Вы не знаете, баронесса? Их старшая дочь ведьма! — громким шепотом отвечала дама в малиновом турнюре.
Увидев проходящего поблизости слугу, она отвлеклась от сплетен. Подруги поддержали ее, опустошив поднос с белым лорнейским.
— Вы видели, как благосклонно Его Темность говорил с ней? Не иначе, звал в ученицы.
— Не смешите. Из Дарики маг, как из коровы балерина, — скривилась баронесса.
— А вот и нет! — перебила ее тощая дама с шелковыми фиалками в замысловатой прическе. — После смерти троюродной прабабки Дарика получила магию.
— Не выдумывайте. Дар так не передается.
— Такой никчемной девицы, как Дарика, при всем уважении, дорогая, я больше не знаю, — поддержала баронессу до того молчавшая дама в сиреневых кружевах. — С таким приданым, — она выразительно повела взглядом на роскошное убранство бального зала, — четвертый сезон в дебютантках…
Боги, какая глупость! И это шеры, потомки великих магов… выродившиеся ничтожества. Тщета, глупость и суета. Бестолковая Дарика — его ученица? Да если собрать со всей толпы те жалкие остатки дара, что еще греют их водянистую кровь, не наберется и на одного сносного ученика. И сама Дарика… Предложила заплесневелую девственность в обмен на красоту. Тупая клуша. Чтобы сбыть с рук эту девственность, не хватит всех графских капиталов. А нечего было прапрадеду нынешнего графа ссориться с кузиной: проклятье Темной — не базарное шарлатанство.
Наблюдение за ничтожествами Рональду надоело, и он бросил выразительный взгляд в сторону хозяйки дома, беседовавшей с такими же перезрелыми матронами и их пустоголовыми дочерьми. Графина вздрогнула и тут же, позабыв и о гостях, и об этикете, помчалась обрадовать супруга. Похвальное рвение.