Окончательно он понял, кто его настоящий отец, увидев бирюзовые глаза Императора Элиаса.
Дайму было одиннадцать, когда барон Маргрейт с семейством собрался в гости к графу Тендарну, известному своими ярыми верноподданническими речами. В парадной гостиной на самом видном месте висел портрет Его Всемогущества — в полный рост, в короне и мантии, со скипетром в виде головы кугуара. Слава Светлой, Дайм уже стал достаточно взрослым, чтобы не показать родителям удивления и страха.
Ни одной честолюбивой мысли в его голову не закралось. Он прекрасно помнил тщательно скрываемый за улыбками и шутками ужас матери, когда кто-либо из соседей или родни спрашивал, отчего баронесса не желает наведаться в Метрополию — ведь в свое время красавица Леситта произвела фурор в высшем свете и чуть было не стала фрейлиной императрицы. И, хоть до глухого угла среди лесов западного Ольбера новости из Метрополии доходили медленно, редко и в весьма искаженном виде, о незавидной судьбе сводных братьев-бастардов Дайм слышал.
Вскоре после той поездки внезапно скончался барон Маргрейт. Глупая случайность: на охоте, в погоне за лисой, под ним споткнулся конь. Смерть была мгновенной, барон сломал шею, вылетев из седла на полном скаку. После похорон баронесса окончательно закрылась в родовом замке, не выезжая дальше малюсенького городка Бретта. Даже почти перестала приглашать в гости соседей и наносить им визиты, лишь изредка наведываясь к Сошкетам и Рутбесам, и то лишь с дочерьми.
Теперь же, похоже, случилось именно то, о чем мать и сын никогда не говорили, но чего оба опасались. Дайму не было надобности гадать, отчего матушка завела неприятный разговор и отчего в глазах её слезы. Край свитка, выглядывающий из широкого рукава платья, и присутствие в доме нескольких незнакомцев, на одном из которых ощущалось не меньше дюжины сложных заклятий, и темных, и светлых. Их приезд прошел для Дайма незамеченным — он был слишком погружен в занятия, но, стоило увидеть письмо, как по еле уловимому отблеску, следу чужой ауры, он нашел и гонца.
— Его Всемогущество требует твоего приезда в столицу. — Баронесса протянула сыну свиток со сломанной белой печатью. — Вот, прочитай сам.
Письмо казалось Дайму змеей, готовой укусить. Он задержал дыхание, принимая его из рук матери, и долгие мгновения не решался развернуть. И вздохнул — с трудом, со всхлипом — только дочитав последние слова: «пять часов пополудни третьего дня 235 года».
— Мне выезжать сегодня?
— Да. Прости, Дайм. — До того сдерживаемые слезы покатились по щекам баронессы. — Я так надеялась…
— Не стоит, матушка. Вы ничего не могли поделать.
— Прости.
— А… вы не расскажете мне, как…
— Да, конечно. Мне неприятно вспоминать, но ты имеешь право…
* * *225 год. Второй день праздника Зимнего Солнцестояния.
Императорский дворец, Фьонадири.
Пять суток, что со всей возможной скоростью маленький отряд двигался к столице Империи, Дайм обдумывал рассказ матери и одну единственную фразу из короткого письма Его Всемогущества.
История его рождения ничем не отличалась от множества таких же историй — ежегодно император обзаводился новой пассией, непременно из благородной семьи, непременно красавицей, и так же непременно расставался с ней не более чем через семь-восемь месяцев. И не имело значения, замужем ли дама, желает ли столь высокой чести… воля Императора не признавала преград. За последние тридцать лет многочисленные любовницы принесли ему пятерых незаконных сыновей — в дополнение к четверым принцам, рожденным императрицей — младший из которых родился на шесть лет раньше баронета Маргрейта. Именно этого, Диена, лейтенанта Лейб-гвардии, император и прислал с письмом в баронский замок. Как подозревал Дайм, не столько ради безопасности в дороге, сколько из неких других соображений. Например, чтобы младший бастард имел возможность хорошенько проникнуться ожидающей его участью, если… а вот что именно если, шер Маргрейт пока мог только догадываться. И ещё он мог, стиснув зубы, улыбаться Диену прямо в холодные змеиные глаза и повторять про себя: «Никогда. Никогда я не буду таким, как ты, брат. Никогда».
Кавалькада из девяти усталых всадников въехала во Фьонадири вечером второго дня нового года. Нарядная, освещенная цветными магическими огнями, украшенная сверкающими новогодними деревьями глико — вечнозеленым капризом природы, цветущим в середине зимы сказочно прекрасными гроздьями голубых звездочек — полная суеты и песен, столица не заметила их.