Собака залаяла так близко, что я закричала.
— Фон она! За ньей! — рявкнул жених совсем рядом.
Никогда б не подумала, что этот пузан умеет так быстро бегать. Меня спасали только кусты и поваленные деревья. Я перемахивала через них, раздирая платье — от юбки уже ничего не осталось, а подъюбник вился за мной лоскутами. Воспалённым разумом я осознала, что лес становится гуще.
Путь мне преградило бревно — уже гнилое, но длинное, так просто не оббежать. Я врезалась в него коленями, упёрлась ладонями, остановилась. И только тогда обернулась.
За спиной трещали кусты. Собаки рвались с цепей, лязгающих в руках псарей.
Я вновь посмотрела вперёд, в густые заросли. Это лишь отсрочит судьбу, но лучше попасться, борясь, чем сдаться и долго «просить прощения» в супружеском ложе.
Я поставила на бревно левую ногу и правой оттолкнулась от скользкой земли.
Бревно проломилось именно в тот момент, когда я уже перекинула правую ногу, чтобы приземлиться по ту сторону. Левая ухнула вниз, уйдя внутрь бревна по колено. Вес и сила толчка неумолимо несли тело вперёд.
Раздался слишком сухой треск для столь трухлявого бревна. Лишь когда боль обожгла левую ногу, я осознала, что треснула моя собственная кость.
3
Я завопила, перекувырнулась через голову и поползла на руках. Сломанная нога бесполезно тащилась за мной.
— Всьять ейо! — раздалось над ухом.
Мне показалось, что я уже чувствую запах пса и его горячее дыхание над своей сломанной лодыжкой. Слюна будто капала на кожу…
Прямо над головой просвистела стрела, и пёс жалобно взвизгнул: его мощно отбросило назад, так, что под ним затрещал куст.
Люди остановились; псы взволнованно лаяли и кружились на месте, не желая повторять судьбу собрата.
В зарослях послышались мягкие шаги. Всё, что я видела, лёжа на животе, — две пары ног в меховых сапогах, тихо ступающие по веткам и листьям. Под шагами преследователей всё оглушительно трещало, а эти ступали тихо, почти по-кошачьи.
А ещё, я увидела концы длинных луков и услышала их скрип — натягивалась тетива.
— Wiseugne… — прохрипел мой несостоявшийся муж. — Бьелоглазые!
— Прочь, — прозвучал бесстрастный голос того, что слева. — Это наш лес.
— А она — мойа дефка!
Я закрыла голову трясущимися руками, словно это могло меня защитить. Побег окончен. Не туксонцы, так белоглазые схватят, и кто хуже — неведомо.
Но туксонцы — хотя бы люди. А белоглазые — звери в людском обличье.
— Она в нашем лесу. Она наша. Прочь, — повторил тот же голос.
Он говорил на моём языке чётко, но рублено.
— Тогта што? — с вызовом спросил туксонец.
Я увидела, как обладатель ледяного голоса чуть опускает лук, меняя цель. Женишок взвизгнул.
— Колено — больно.
В горле туксонца что-то заклокотало, и он прорычал:
— Wis Batarde! Bilb du fjek deze Hjurre!
Тогда я не поняла его слов, но догадалась, что это что-то нехорошее обо мне. И о них.
Короткий свист; звук воткнувшейся в землю стрелы; вскрик испуга, не боли. Затем — мольбы, почти плач.
— Следующая — колено. Беги.
Туксонец сквозь всхлипы отдал команду на своём языке, и преследователи повернули обратно. Это было последним, что я услышала от него, прежде чем он навсегда ушёл из моей жизни. Даже лёжа со сломанной ногой перед белыми дикарями со смертоносными луками, я понимала, что больше никогда его не увижу и не услышу, и от этого было радостно. Я готова была хоть сейчас умереть — но свободной.
В тот же миг в голову забралась мерзкая мысль. Мысль, которая рано или поздно пролезала в головы абсолютно всех девочек, девушек и женщин. Да, поганый муж ушёл. Но остались эти. И у них тоже есть, чем тебя пользовать.
Шаги неудачливых преследователей давно стихли вдалеке, но двое долго стояли, не шевелясь. Лишь спустя вечность, ослабили тетиву.
Тот, кто говорил по-вэнски, отдал напарнику лук, подошёл ко мне и присел на корточки. Я увидела его обветренные руки и кончики серых волос, спадающих ниже груди. Второй остался стоять.
Они начали переговариваться на своём языке. Раскатисто рычали и в то же время вставляли в речь протяжные слова из одних гласных.
«Щебечут, кто оприходует меня первым? — злобно подумала я. — Главное, чтоб ногу не задели, а так-то вытерплю…»
Однако со мной никогда этого не делали, чтобы я знала наверняка, вынесу я или нет. И вряд ли эти двое будут настолько заботливы, чтобы поберечь мою сломанную ногу.
Судя по интонации — она почти не изменилась, но я различила властные нотки, — тот, что сидел, что-то велел напарнику. Он неохотно, но подчинился.
Тот, первый, снял с шеи воротник. Поднялся, обошёл меня, присел над сломанной ногой. Из моей глотки вырвался испуганный стон и застыл в этой сумрачной осенней тишине.