Я сотворила трезубое знамение, отгоняя чужих демонов. Он спокойно проследил за моим жестом. Ничто в нём не дрогнуло, ничто не переменилось. Я без сил уронила руку на колени.
— Пока не оправишься — ты в их милости. Я сберегу тебя, раз нашёл. Мне больше нечего сказать.
Он лёг на спину у костра, заложив руку за голову. Вторая лежала на могучей груди. Я чувствовала, что, если что-то дёрнется подозрительнее, чем тень от костра или моя рука, эта ладонь молниеносно выхватит нож, прячущийся в ножнах на поясе. Они были увешаны угловатыми бусинами грубой работы — оберегами. Я ни у кого их не видела — изображения святых заступников у нас носили под одеждой.
Стемнело совсем чуть-чуть — на западе ещё подсвечивался горизонт, а на востоке тонкой полосочкой брезжил рассвет.
Я заставила себя дожевать мясо и запить водой из кривой плошки.
Я всё думала над словами, сказанными невозмутимым тоном: «Наши боги защищают тебя, я нашёл тебя — я защищаю тебя». Клятвы на Святой книге уже ничего не значили в триединском мире. Люди позабыли заветы, грешат у бога за спиной, а потом просят прощения, и он, конечно, прощает, ведь он любящий бог. А что значат для серых дикарей их боги, такие же суровые и хладнокровные, как они сами?
Я посмотрела туда же, куда он, и смотрела, пока не уснула, — на мёртвые кроны чёрных деревьев. Их ветви перекрывали небо, как будто пальцы трупа в последней агонии пытались утащить его с собой в могилу. Небо, усеянное звёздами… с которого на эту землю уже давно не смотрит никакой бог.
6
Меня долго везли в санях, устланных шкурами. Я подпрыгивала на кочках и корнях, хваталась за край, стараясь удержаться, чтобы не травмировать сломанную ногу, и смотрела в спину своего спасителя, который волочил эти сани уже третий день. Племя уходило всё дальше за горы, и вскоре в снегу не осталось проплешин — всё превратилось в бескрайнюю белую глушь.
Я промерзала до костей; ни разу не жаловалась, но он будто чувствовал это, останавливался и растирал моё тело шкурами, пока я не начинала стонать и вскрикивать: мне казалось, он каждый раз сдирал с меня кожу, едва успела нарасти новая. Отпускал, только видя в моих глазах слёзы злости и боли.
— Хотеть умереть? — жёстко спросил он, когда я взвизгнула слишком громко.
Я замотала головой, и он продолжил «пытку». Я взвыла вновь.
— Хотеть умереть?! — спросил он суровее.
— Да! — выпалила я сквозь зубы.
Тогда он схватил меня за плечи, стиснул так, что чуть кости не треснули, приблизил обветренное лицо к моему.
— А вот и нет. Пока больна — не дать тебе умереть.
— Почему? — почти плакала я. — Почему ты просто не бросишь меня? — Я посмотрела ему за спину: его сородичи ушли достаточно далеко, чтобы скрыться в белом мареве. — Ты отстаёшь от племени, меня вы всё равно бросите. Я съедаю твои припасы. Тебя презирают за помощь мне, ты даже ночуешь вдали от общего костра. Разве тебе не легче скинуть меня с саней прямо здесь?!
— Слушай один раз, — произнёс он, и лёд закрался мне в душу. — Я тебя спас, ты — мой долг, моя ноша, ведь ты больна. Это моё испытание, я пройду его до конца. Боги презреют меня, раз я тебя выкину. Моё племя презреет меня, раз я тебя выкину. Ты презреешь меня, раз я тебя выкину.
Я опешила: разве ему не всё равно, что подумаю я?!
— Зли меня, искушай — я не сдамся страстям, не утрачу разум. Не заставляй меня повторять.
Он вернул меня в сани, подхватил оглобли и потащился вперёд, по следам соплеменников.
Значит, это его испытание. Как у монахов, служащих богу в лишениях, страданиях тела и благодетелях. Что же он искупает? В чём он себя испытывает?..
Я поняла, что вряд ли узнаю.
7
В одну из ночей случилась метель. Ветер ревел, трепал шкуры, вонзался в лицо, чуть не сметал людей и даже мохнатых большелапых собак.
И следы. Следы исчезали под снегом, стоило лишь моргнуть.
Мы отбились от племени быстро — уже с третьим порывом снежного ветра он потерял след. Я видела, как он впервые растерялся: мотал головой, высматривая своих, и звал, издавая странный певучий звук. Ответом было лишь монотонное завывание.
— Они тебя бросили, — сказала я сквозь стучащие зубы.
Он повернулся ко мне, и я увидела лишь стальные глаза на почти полностью закрытом тканью лице.
— Они нашли повод избавиться от соплеменника, который якшается с чужачкой, — продолжила я. — Мы оба здесь сгинем.
— Ждать, — велел, будто бы я могла сбежать. Мне стало почти смешно. Так смешно, как бывает, когда понимаешь, что всё кончено, но душа упорно не хочет с этим смиряться.
И я осталась в санях одна. Куталась в шкуры, всё ещё пахнущие им. Он пах как вся эта природа — чем-то холодным, немилостивым… и свежим, как горный ветер, бушующий сейчас вокруг.