Мой спаситель — или это я уже его спасительница? — подошёл и сел перед ним на корточки. Взял за подбородок, поднял его лицо к себе, заставил посмотреть в свои появившиеся зрачки. Провёл ладонью по его разбитой щеке.
Прежде чем я смогла что-то сказать, он велел мне:
— Отпусти. — И повторил, ведь я лишь туже стянула косу: — Не опасно.
Русые волосы змеёй соскользнули вниз, и я сползла на пол, тяжело дыша. Никогда не думала, что «гордость вэнской девушки» пригодится не только, чтобы радовать мужской глаз.
Он снял украшенные оберегами ножны с ремня и затянул его на запястьях другого.
— Прости, Аккио, — произнёс он.
Тот пялился пустыми бельмами мимо него, как мимо меня, и безумная улыбка разрезала лицо словно рваная рана.
Затем мой спаситель сделал немыслимое: коснулся губами его лба.
— Это… — опешила я.
— Это мой брат.
12
За пределами нашего маленького мира бесновалась метель.
— Прости, — выдавила я.
Как я и думала, он не изменился в лице. Встал, набросил на меня шкуру, оделся сам.
— Ничего, — сказал он после долгого молчания. — Братья бывают всякие.
Меня передёрнуло. Он это заметил; присел рядом, положил мощную руку мне на плечо. Я не противилась.
— Мои продали меня тому туксонцу, — призналась я: выплюнула сквозь зубы. — Но… что с твоим?
Он долго смотрел на брата. От того будто осталась одна оболочка, где далеко в глубинах разума гасло человеческое сознание. Если он сам был похож на изваяние, то его брат — на изувеченное чучело зверя.
— Сила. То, что мой народ призывает из чертогов сознания.
— Белые глаза, никаких чувств?.. — догадалась я. Он кивнул.
— С ней мы не ощущаем холода. Без страха идём в бой. Лишаемся боли и усталости. Погружаемся в сон, чтобы пережить голод и стужу. — На мой вопросительный взгляд сказал: — Я сделал это, чтобы ты выжила.
— Я испугалась, что ты… не вернёшься.
— Мог бы… стоило бы мне насладиться силой, отдаться ей. Мы с братом оба любили силу. Слишком любили. Мой народ наказал нас — мы учились хладнокровию в одиночку. Тогда и нашли тебя. Ты — испытание.
Говорил он медленно, подбирая слова на моём языке. Словам, которые давались с трудом, я готова была верить.
— Ты прошёл это испытание?
Мы оба взглянули на Аккио. Вот это — зверь. Мой спаситель им не был. Точнее, не стал.
— Как ты вернулся? Ты же меня не слышал.
— Почувствовал.
Я вспомнила, как холодела изнутри, когда он, застывший, сидел в углу. А он — ощущал ли моё тепло?..
— Я больше не хочу потеряться среди льдов, — выпалила я.
Молча, он вынул нож, и я увидела лезвие с узором угловатых значков. Он оттянул прядь волос и срезал её. Стащил с перехваченных сзади волос жгут и положил вместе с прядью на ладонь.
— Нить судьбы, — сказал он. — Мы вплетаем в браслет волосы и меняемся ими — связь крепнет. Только…
Он серьёзно посмотрел мне в лицо, и в его серо-стальных глазах я впервые увидела чувства. Смесь страха и любопытства.
— …Должны хотеть оба.
Так же молча, как он, я схватила с пола осколок камня, натянула косу и отсекла её у самой шеи, где волосы перехвачены жгутом. Вытянула из косы прядь, сняла оба жгута, а остальное бросила в угли.
Мы плели. Без слов, без молитв каким бы то ни было богам. Я отвлеклась, заворожённо наблюдая за его мощными руками, которым ближе оружие, чем рукоделие. Глаза отвлеклись, но руки продолжали плести.
Он повязал мне на запястье серебрящуюся нить. По моим венам побежало тепло, словно я чувствовала теперь за двоих.
Дрожащими руками я сделала узелок на его руке. Потянулась, чтобы закрепить понадёжнее, но он остановил мои руки, поймав их в свои.
— Эти нити уже не развяжутся.
Мне вдруг стало тепло посреди пещеры в бескрайних снегах, будто я нашла дом после долгих скитаний.
— Когда у нас будет сын, — уверенно сказал он, — назови его Валко.
13
Тогда я не спросила его, почему я дам нашему дитя имя сама, а не вместе. Поняла это много потом, когда в сердце навеки поселился холод — куда страшнее того, с которым мы боролись костерком посреди пещеры. Холод, который не растопит уже ничего.
Я глядела вслед сыну, топавшему по осенней грязи с коробом в город, и перебирала тёплыми пальцами серебро волос, вплетённых в браслет.
Даже вдали от царства льда мне больше никогда не согреться с тех пор, как твоё сердце не бьётся.