– Я не знаю, – честно ответила я.
Алан лишь пожал плечами, вернувшись к чаепитию.
***
Странно, но сегодня после завтрака никто не расходился по комнатам, поэтому я и Пейн тоже заняли очередь, дожидаясь друга и пытаясь понять, что здесь происходит.
– Опять эти страшилки слушать, – фыркнула какая–то девочка.
– Воскресенье. Мама всегда гоняла меня с братом в эти дни в церковь. Всё говорила – если не будем ходить, то ничего путного из нас уже не вырастет. Как видишь, ничего и так не выросло, – ответила ей с горьким смешком другая.
– Меня не заставляли ходить, а тут... Лучше бы лишнее время на улице провели, – продолжала жаловаться первая.
Церковь? В городке, где я жила, она находилась рядом с моим домом. Но, по пути в лечебницу Квин, я не заметила ни одного здания с крестами. Неужели нас вывезут за пределы лечебницы, чтобы помолиться?
– Нас сейчас поведут на утреннюю молитву. Её ведёт пастор Антоний, — произнёс Алан, становясь возле меня.
Служба прямо здесь? По правде сказать, я не понимала, зачем это было необходимо, когда в обычных клиниках её с успехом заменяли телевизором и Библией на прикроватном столике. Но здесь были свои правила. Пересчитав всех детей, медсёстры разделились, чтобы сопроводить нас. Одна стала во главе, показывая дорогу, а другая замыкала нашу группу. Вся процессия напоминала паломников, только путь наш был не в Мекку, а на верхний этаж. В отличие от других, дверь в обитель пастора была выкрашена не в коричневый, а в белый цвет. Один за другим мы проследовали внутрь.
Войдя, я так и застыла, потому что внутри помещение ничем не отличалось от пространства церквушки в любом маленьком городке. Поодаль от самого входа стоял постамент со свечами. Там же лежал огромный том – как я сразу поняла, Библия. Простые деревянные скамьи были расставлены одна за другой, и вошедшие дети спешили рассесться, норовя занять места подальше.
– Не можешь пройти в святыню? Не волнуйся, тут солью вроде не посыпают, но это не точно, – услышала я смешок позади себя.
Кто бы мог подумать, опять весёлая компания. Кайло улыбался во все свои тридцать два зуба:
– Давай, я тебя приглашу, нечисть. Проходи, – отсалютовал светловолосый мальчик, подтолкнув меня внутрь так, что я споткнулась и едва не упала. Идущие позади него дети сразу засмеялись.
– Молилась ли ты на ночь, гороховое чудо? – подколол следом вошедший громадина Джордж.
– Она молится гороховому супу и монстрам под кроватью, – хохотнул разрисованный Итан, проходя мимо меня.
– Дети, рассаживаемся, рассаживаемся, – прервала их подколы дежурная медсестра, проверяя, все ли на своих местах.
– Не обращай внимания, – процедил Алан сквозь зубы, протискиваясь к дальним рядам.
Большинство детей уже сгруппировалось там, поэтому нам не оставалось ничего иного, как сесть впереди. Перед нами были только две девушки, которые оживленно переговаривались, не обращая на остальных никакого внимания.
Только усевшись, я поняла, чем отличается это место от церкви: здесь не было витражей и мягко льющегося сквозь них света. Плотные чёрные шторы закрывали окна, не давая лучам пробиться. Всё пространство, как мне вначале показалось, освещалось совсем не лампами, а свечами. Огромная лампа с десятками зажжённых свечей висела на потолке. Светильники, вмонтированные в стену, тоже освещали пространство этим огнём. Именно поэтому здесь был такой запах. Запах жжёного воска и арома–ламп.
Такой запах я чувствовала лишь однажды, когда случайно забрела в индийский магазин. За прилавком стоял лоснящийся от масел индус в разноцветных, обёрнутых вокруг тела, одеждах. Я помню, как, робко приоткрыв дверь, увидела его. Он тогда приветливо улыбнулся, сверкнув чёрными, как прогнившее от сырости дерево, зубами. А в нос ударил этот запах. Я тотчас же закрыла дверь, развернулась и стремглав помчалась по улице. Но здесь мне некуда было бежать. Мужчина, вошедший вслед за нами, точь–в–точь напомнил мне того индуса. Одетый в чёрный балахон до пят, он проплыл к пьедесталу. Его лысая голова блестела, словно намазанная теми самыми свечами, что стояли в светильниках, и, я готова была поклясться, что пах он ими же.