Несмотря на внушительную фигуру, мужчина запищал тонким тянущимся голосом, заполнив собой всё. Казалось, что этот голос даже пробрался в свободное пространство в калошах штанов, заползая внутрь и привязывая наши ноги к скамьям. Вместо чувства успокоения на меня навалилась тревога.
– Боже вечный, избавляющий человеческий род от плена дьявола! Освободи твоего раба… от всякого действия нечистых духов, – сложив руки, я повторяю молитву вслед за пастором и остальными. – Да удалятся они от создания рук Твоих... – в свете свечей всё это напоминает какое–то зловещее таинство.
– Бу, – раздаётся голос позади меня, и я вздрагиваю.
Итан. Чёртов придурок! Парень ухмыляется, корча рожи. Этому дурачку не страшны слова о бесах, когда он в сговоре с дьяволом.
– Ныне и всегда, во веки веков, Аминь, – не успеваю я присоединиться ко всем, как молитва окончена.
В оставшееся время нам задают прочитать некоторые главы из Библии, и это хоть немного отвлекает от гнетущей обстановки импровизированной церкви, пока пастор вновь не произносит своим тонким голосом:
– Есть ли тут тот, кому необходимо покаяться?
Его лицо расплывается в жуткой ухмылке, словно он самим богом призван определять грехи и готов отправить любого прямо в огненное озеро. Мне кажется, в ближайшие минуты произойдёт нечто страшно. Поэтому все замолкли, потупив взгляд.
– Помните, что нерассказанный грех — это ещё один грех, – говорит он, грозно обводя взглядом присутствующих. – И за каждое наше прегрешение нас ждёт наказание, если не на земле, то на небе.
Рядом со мной раздаётся хруст. Это разломанный на две части карандаш. Алан сжимает обломки, на его пальцах проступают капли крови.
– Господи, Алан! Медсестра, тебе нужна медсестра, – я испуганно прижимаю ладони к лицу.
Тёмная фигура пастора мгновенно проплывает по ряду и нависает над нами. Но мужчина ничего не предпринимает, только смотрит, как капли крови стекают по карандашу.
– Выпустите его! – восклицаю я. – Ему нужно...
– Просто покаяться, – говорит за меня пастор Антоний, сжимая плечо моего друга, – злой дух говорит через него. Покайся, Алан, и тебе станет легче... Говори так: Бог мой, истинный на небесах...
Сжимая обломки всё сильнее, так, что они уже впиваются в его растерзанные пальцы, Алан повторяет:
– Бог мой...
– Истинный..
– Истинный на небесах…
– Прости меня... – голос мужчины раскатами грома звучит над нашими головами.
Свет свечей в светильнике возле меня начинает колебаться, словно задуваемый ветром. Мрак сильнее окутывает комнату, когда священник просит повторить:
– Ибо я согрешил...
– Ибо я... – Алан сжимает зубы, и острый край сломанного карандаша проходит сквозь тонкую кожу подушечек пальцев, окрашиваясь в рубиновый.
– Это просто, мой мальчик. Всего три слова...
– Ибо я... ибо я... не делал ни–че–го! – мой друг подрывается с места, скидывая Библию со стола. Он вырывается из рук пастора, стремглав кинувшись к выходу.
На губах у святого отца застывает недобрая улыбка.