– Не все способны принять Бога в сердце, – с горечью говорит он, возвращаясь обратно на постамент. – Благословений вам, дети мои.
Несмотря на то, что служба завершилась, никто не спешит первым покинуть зал. Пастор Антоний ещё раз проводит взглядом по присутствующим, будто выискивая среди них нечистую силу, потом запахивает потуже своё одеяние и, подметая пол своим подолом, выходит. Только когда за ним закрывается дверь, дети подрываются со своих мест. Я тоже бегу на выход, торопясь узнать, как там Алан.
– Ребята, не спешите, не спешите, – у выхода нас ждут медсестры с баночками в руках. Возле них на столах расставлена вода. Каждый из ребят называет своё имя и протягивает ладошку, чтобы получить порцию пилюль. Я тоже подхожу.
– Что это? – спрашиваю я, рассматривая яркие жёлтые таблетки, которые насыпали мне в руку.
– Витамины, чтобы ты чувствовала себя лучше, – улыбается медсестра и даёт мне стакан воды.
Я кладу таблетки в рот. Сладкие. Так и хочется их рассосать, но я спешу запить, чтобы быстрее найти друга.
Но, к счастью, Алан здесь. Его пальцы заклеены свежим пластырем. Отойдя от стены, он берет свою порцию таблеток у медсестры. Запив их, показывает женщине рот. Та удовлетворенно кивает. Но, отойдя на приличное расстояние от сотрудниц лечебницы, он засовывает пальцы в рот…
– Что ты делаешь? – в страхе расширяю я глаза, подбежав к нему.
– Мне это не нужно, – отвечает мой друг. – Я, честное слово, не псих.
– Ты не принимаешь таблетки? – я хватаю парня за руку, чтобы убедится в своей правоте.
Так и есть: в его ладони зажаты витамины. Я со страхом смотрю, как он запихивает их в задний карман.
– Ты же понимаешь, что так наши… твои галлюцинации продолжатся, – шепчу я. – Сам посуди, это ведь из–за них ты такой нервный. Сломал карандаш…
– У меня нет галлюцинаций, Ив, – бросает он вместо оправданий.
Кажется, из–за нервов Алан несёт какую–то несуразицу.
– Ага, как же! Тогда почему ты здесь?
Парень потирает лоб и вздыхает. Видно, ему нелегко даётся этот разговор, и я даже немного жалею, что подняла эту тему, хоть он и неправ, отказываясь от лечения. Друг ещё немного мнётся, прежде чем сказать:
– Из–за родителей. Это они отправили меня сюда.
– Меня тоже, – говорю я наставническим тоном, словно это Алан новичок в лечебнице, а не я. И поэтому мне нужно его успокоить. – Всех нас. Но это ведь не значит, что нас не любят. Просто они решили, что так будет лучше. Чтобы мы могли подправить своё здоровье. А ты… сопротивляешься. Неужели не хочешь обратно домой?
Алан смотрит на меня с нескрываемым пренебрежением.
– Здесь другое, – бросает он. – Ив, пойми, я не сошёл с ума и не хочу всё забыть. Я просто… не хочу меняться.
Отрицание безумия – и есть безумие. Я не совсем понимаю, что хочет сказать мне друг, но не давлю на него, требуя объяснений. Видно, что каждое слово дается Алану с трудом, но, чем больше он говорит, тем больше я не понимаю, какую тайну скрывает мой новый знакомый. Что такого мог сделать тринадцатилетний ребенок? Его слова не дают ответы на те вопросы, которые томятся сейчас в моей голове, но я понимаю, что мы не настолько близки, чтобы он рассказал мне всё. И Алан переводит тему:
– О, кажется, к нам записывают новеньких, – украдкой вытирает он рукавом джемпера глаза.
А я и не заметила, как мы подошли к прозрачной стене с видом на регистрационную стойку. Понимаю, что наш разговор окончен, и я больше не вытяну из него ни слова, поэтому всё, что мне остаётся – прижаться носом к стеклу, разглядывая новоприбывших пациентов.
Администратор, стоя к нам спиной, что-то выводит в журнале. Вероятно, имя ребёнка, чью макушку, выглядывающую из–за стола, я едва вижу, в отличие от мужчины и женщины, которым сейчас предстоит с ним проститься. К моему горлу подкатывает ком – женщина очень напоминает мне маму. Я отворачиваюсь и незаметно вытираю возникшие на глазах слезинки. Прошло уже несколько суток с момента моего пребывания здесь, а она так и не звонила.
– Давай лучше пойдём, – срывающимся голосом говорю я.