Мальчик протянул ладонь, пытаясь подавить дрожь, и опустил её, громко стукнув пальцами о переплёт.
– Обещаю говорить правду, ожидая милости от Господа нашего, – как заведённый, начал он.
Мне захотелось закрыть глаза, так жутко это выглядело. Но другие смотрели без боязни прямо на него, бледного и трясущегося, как при сильном ознобе. Очевидно, другим детям это не было в диковинку. Их лица не выражали ничего, кроме облегчения, что на его месте оказались не они.
– В чём ты грешен? – проревел голос священника.
– Нет на мне грехов, – пропищал мальчик. По его лбу даже начал течь пот, но он не подносил руку, чтобы его вытереть.
– Не лги перед лицом Господа нашего. В чём ты грешен?
– Нет на мне грехов, – всё также пронзительно, но громче, чем в первый раз, повторил рыжеволосый.
– Спрашиваю ещё раз! – пастор накрыл своей рукой руку ребёнка, придавливая её к Библии. – В чём ты грешен?
– Я взял из столовой лишнее пирожное... – едва слышно прошептал мальчик, сминаясь под этим напором.
– Что–о?! – глаза Антония округлились, будто маленький пациент посмел украсть лакомство из самой казны королевы Англии.
– Я съел его вечером. Я взял его... и съел, – почти рыдая, сознался мальчик. Его тело уже неконтролируемо тряслось, вся шея покрылась красными пятнами.
– Скажи громче! – потребовал пастор.
Плохо так думать, но я чувствовала, что он явно наслаждался этой сценой. Этим эффектом от своей власти, этим признанием, будто он расколол отъявленного злодея.
– Я съел его, – произнёс парнишка, боясь посмотреть в лицо Антонию слезящимися красными глазами.
– Вот так, дети мои! – выбив признание, пастор торжествующе взял парня за руку и поднял её вверх.
– Вот так! Глас и взор всевидящего Бога нашего избавил тебя от греха. Ты рад? – обратился священник к почти падающему в обморок мальчишке.
Складывалось ощущение, что мужчина произносит речь на площади, перед тысячами людей, а не в небольшой комнате. Его голос раздавался в каждом уголке, будто выходя за пределы помещения. Казалось, его слышала не только вся лечебница, но и близлежащие города.
– Да… – слабо выдавил парень.
– Так возрадуемся и воспоём во славу Бога нашего! – радостно завершил пастор, отпуская его руку.
Со всех сторон начали доноситься поначалу слабые, а потом всё более громкие голоса песни. Алан толкнул меня локтем, глазами показывая на книгу, лежавшую передо мной. На одной из её страниц и была эта песня. Но пока я её нашла, невпопад стараясь петь за остальными, то успела подстроиться лишь к припеву. Несмотря на нестройный хор голосов, пастор всё же остался доволен. Его лицо буквально сияло то ли от признания мальчишки, который слабо тянул песню, всё ещё стоя возле мужчины, то ли от нашего пения.
– И помните, дети, Господь наш видит всё. Не скрывайте ничего и не судимы будете, – завершил Антоний. – А ты, как твоё имя?
– Борис, – пропищал рыжеволосый.
– Да простится тебе, иди с миром, – разрешающе сказал пастор.
На этом служба закончилась, и мёдсестры открыли дверь, выпуская нас наружу. Я была в числе последних, кто выходил, чтобы услышать, как мужчина шепчет медсестре:
– Следите, чтобы этот мальчонка больше не получал конфет.
Глава 13. Слова, которые что-то значат
Не важно, как много сладостей ты получаешь на завтрак или ужин, ты не испытываешь в них недостатка, ведь таблетки (или, как я их называю, леденцы), которые дают нам медсестры, заменяют их с лихвой. Приторные, сладкие, они так и тают на языке.
Я аккуратно положила очередную порцию под язык, взяв у медсестры воду. Интересно, а что, если бы Пейна тоже положили на лечение? Разве считается нормальным среди котов разговаривать с людьми? Может, где–то в другом городе есть такая же лечебница, только кошачья? Пейн лишь почесал своё ухо лапой в ответ на мои вопросы. Но, думаю, попав в своё кошачье окружение, он мало бы чем отличался от меня.
Рассосав свою порцию, я прошла дальше по коридору. Дети, уже получившие таблетки, строились на ужин.