Своими разрисованными руками он отталкивает меня, пытаясь скрыть бледное заплаканное лицо. И в этот момент он, кажется, таким ... близким и ранимым. Будто эта ледяная стена из колкостей и насмешек, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя, рухнула. Растаяла и превратилась в слёзы на щеках.
– Прошу... просто ... проваливай... – говорит он с придыханием и каждое его слово пронзает воздух.
Но я не ухожу. Я первый раз вижу Итана таким и, как идиотка, продолжаю говорить какие-то незначащие слова утешения. До этого я много раз представляла, как заставляю его страдать от обиды и разочарования. Представляла кучу ситуаций в своей голове, где ставлю его в неловкое положение. Думала, буду злорадствовать или хотя бы злобно хихикать, но теперь, когда это случилось по-настоящему, мне этого совсем не хочется.
– Послушай, здесь все хоть раз плакали, в этом нет ничего такого, – в конец концов говорю я, понимая, что мои утешения и поддержка ему совсем не нужны. Приподнимаюсь с кровати и собираюсь уйти.
– Это всё они, – внезапно берёт парень меня за руку, усаживая обратно. – Только никому ни слова! – сжимает он моё запястье так, чтобы завтра, смотря на синяки, я не посмела рассказать его тайну.
Я сглатываю, приготовившись слушать.
– Они убили меня в тот день, – бормочет Итан. – Они убили меня! – принимается он хохотать так, что мне становится жутко.
– Пятеро ребят. Пётре Нильсон, Тайра Северсон, Мойер Кайсон, Альбок Стивенсон и Андреа Кальгос. Я запомнил их всех. Чёртовы ублюдки позвали меня на вечеринку, чтобы поиздеваться. Поначалу всё было хорошо, пока они не напились в сопли. И им показалось хорошей идеей пойти разрисовать машину директора. Но из всех хорошо рисовал только я. Поэтому они сказали: «рисуй». Я отказался. Тогда они решили помочь мне согласиться, избив. Выкручивали пальцы. Били по голове, – разрисованный парень взял мою руку и запустил в свои волосы, проводя по тонкой полоске кожи внутри шевелюры. - Телу, – он спустил вниз одеяло, так что я увидела его оголенную кожу.
Размытые после душа рисунки теперь едва скрывали красные полосы шрамов, оставшихся после вырезанных гематом. Могла ли я подумать, что ему пришлось пережить такое зверство? К моим глазам подступили слёзы. Но я и не представляла, что не это самое страшное, что ему пришлось пережить.
– Они напились так, что вряд ли могли отдавать отчёт, что делают. Они думали, что легонько бьют, но на самом деле забивали до смерти, – рассказывая, он вновь зашёлся в истеричном хохоте. – Представь, они продолжали бить, даже когда я перестал шевелиться. И только когда я перестал дышать, их мозг стал включаться.
– Бог мой, Итан, неужели никто не посмел ничего сделать? Проезжающие машины, проходящие люди... – сорвалось с моих губ. – Никто – ничего? – но я тут же осеклась, ведь как часто за меня саму заступались в школе? Приходили на разборки родители… Тут никому нет дела до страданий близких, что говорить о чужих людях?
– Проблема в том, гороховая, что дом директора находился на окраине, почти в самом тупике. Если кто и слышал крики, то не посмел высунуть и носа, – горько усмехнулся парень. – Но стоит отдать должное, эти трусливые зверёныши всё же поняли, что не рассчитали силы. Начали тыкать в меня, чем придётся, и хлопать по щекам.
В этот момент на щеке Итана начинает что-то блестеть. Слеза. Она катится к подбородку и на миг застывает, чтобы упасть. Странно, совсем недавно я мечтала, чтобы он захлёбывался в них, а сейчас думаю о том, лишь бы он перестал плакать. Как быстро ненависть сменяется жалостью и расположением. Ведь на самом деле мы не ненавидим людей, Ив, мы просто ненавидим их поступки по отношению к нам.
– Ты думаешь, этой истории пришёл конец? Думаешь, эти ребятки вызвали скорую? Три раза ха-ха. Они не придумали ничего лучше, чем отволочь моё тело в лес. Это была ночь, Ив, ночь. Такая как эта. Но даже если бы на улице стоял день, в моих глазах все равно не забрезжил бы свет.
Итан на миг прерывается, чтобы смахнуть слезинки, и продолжает:
– Там был обрыв или карьер, не помню. Какая-то яма, достаточно глубокая и длинная, чтобы спрятать труп. Они скинули меня туда. Лопаты не было, поэтому они забрасывали меня ... камнями.
Его угловатые плечи вновь начали подрагивать, будто он вновь переживал ту самую ночь. А одеяло превратилось в камни, которыми в него бросали.