– А если они обнаружат у кого-то мои фотки?
– Их арестуют и привлекут к суду за хранение детской порнографии. Сара, тебе всего двенадцать лет. И никто – уверяю тебя, ни один человек – не захочет показывать кому-то такие снимки.
– Но я же должна убедиться… – прошептала она, упав на скамью, словно сломанная кукла.
– Я понимаю тебя, – сказала Нэнси, подавшись к Саре, но не наседая на переставшую рыдать девочку, а пытаясь вовлечь ее в диалог, – но и полицейские стремятся защитить тебя. Понимаешь, Сара, эти фотографии являются уликами преступления, и они не могут просто так отдать их тебе, несмотря на то, что на них сфотографировали именно тебя. Им запрещают возвращать улики, связанные с детской порнографией. Думаю ли я, что тебе станет легче, если ты увидишь их? Возможно. Думаю ли я, что тебе может стать хуже, если ты увидишь их? Вероятно. Сара…
Та, почесывая запястье под пластиковым больничным ремешком, царапавшим ее кожу, ждала окончания фразы Нэнси, что показалось мне добрым знаком.
– То, что твой отчим делал с тобой, к чему принуждал тебя, было запредельно. Неужели ты действительно хочешь увидеть, какие еще мерзости он делал?
– Нет… – девочка удрученно вздохнула. – Мне не нравится, что чужие люди могут узнать обо мне то, чего я сама не знаю. Никто не видел, как Сэмюел терзал меня, но теперь эти снимки увидят все.
– Ты ошибаешься.
– Но люди уже видели их, они уже знают, что они есть, и откуда они взялись, и как их сделали, а мне, получается, даже нельзя взглянуть на них…
Нэнси задумчиво помолчала, глядя на Сару, и я почти видела, как она обдумывает варианты ответов.
– Я могу обещать тебе только одно: мы поговорим об этом с адвокатом, как только судья назначит его. Остальное совершенно не в моей власти. Хотя еще одно я могу обещать. Мы обсудим, есть ли законное основание затребовать их. Но мне хотелось бы, чтобы ты, в свою очередь, подготовилась к возможному отказу. Если – хоть это очень сомнительно – ты получишь разрешение увидеть их, результат такого просмотра может оказаться совсем неожиданным.
Она медленно подняла руку и тыльной стороной двух пальцев легко коснулась щеки Сары. Ее жест, совершенно ненавязчивый и безобидный, подействовал ободряюще.
– Нельзя позволить этим фотографиям встать на пути твоего исцеления, – продолжила Нэнси. – Тебе надо постараться найти в себе новые целительные силы и без них. Сможем ли мы с тобой поискать такие силы?
– А у меня есть выбор?
– Плохой и бесполезный – есть.
Сара прыснула от смеха и, казалось, сама удивилась такой своей эмоции, а мне подумалось, что это, вероятно, как раз неплохой знак.
Я простилась с ними и ушла, а они еще остались в саду, чтобы обсудить, как лучше всего сообщить Эшли, в чем виноват их отчим. По словам Сары, сестренка любила Сэмюела, потому что он дарил ей много милых вещиц. Ей будет трудно понять ситуацию.
Я поехала к Вику – именно у него обычно собиралась наша группа, когда мы не знали, что делать дальше, Эддисон и Стерлинг подъехали вскоре после меня. Несмотря на то, что у каждого из нас имелись ключи, Марлен вышла встретить нас и заключила меня в крепкие объятия; ее тонкие руки так сильно сжали мою спину, что могли бы вызвать болезненные ощущения, но на самом деле они успокоили меня.
– Как жизнь? – тихо спросила она.
– Жива, – криво улыбнувшись, бросила я.
– Ну, уже хорошо, верно? А та бедняжка?
– Злится.
– Нормально.
Я невольно рассмеялась и тоже обняла ее, отпустив, только когда Эддисон и Стерлинг оказались в досягаемости ее объятий.
Сегодня вечером дочерей Вика дома не оказалось – либо работали, либо гуляли с друзьями, – поэтому вокруг гриля на заднем дворе расположились лишь шесть человек. Дженни задумала накормить нас блюдом из серии ее так называемых «походных ужинов», при этом в фольгу заворачивалась всякая съедобная всячина и запекалась в закрытом гриле или в духовке. Для подобных блюд у нее имелась целая книжка рукописных рецептов, причем все без исключения получались восхитительно, а роль Вика заключалась в том, чтобы успеть вытащить их из гриля, пока они не сгорели.
– Сегодня Прия прислала мне кое-что интересное, – сообщила Стерлинг, пока мы поглядывали, как Марлен и Дженни ведут ожесточенную борьбу с кудрявой шевелюрой Эддисона. Дженни пыталась убедить его постричься или, по крайней мере, – бога ради – подровнять их и привести в божеский вид, а Марлен выразительно заявила, что ему не позволено делать ничего подобного. Сидя между ними, Брэндон краснел, заикался и с нарастающим отчаянием бросал на нас молящие взгляды, молчаливо взывая о помощи. Но мы сидели на безопасном расстоянии, независимо потягивая пиво.