Побросав свои сумки, они накинулись на него с жаркими объятиями и в итоге повалили на диван. Предваряя падение, Прия успела подсунуть под спину Вика одну из декоративных подушек, смягчив приземление. Затем, ухмыльнувшись, она запрыгнула на диван рядом с ним. Виктория-Блисс начала что-то весело щебетать, а Инара, сияя глазами, крепко прижалась к нему, уткнувшись лбом в плечо.
Ужом проскользнув между мной и Эддисоном и лишь слегка напугав его, Стерлинг обхватила наши талии.
– Нынче у нас отличный денек, – тихо заметила она.
И мне пришлось согласиться, несмотря на все, что случилось раньше.
Эддисон промолчал, но лицо его озарилось мягкой светлой улыбкой, приемлемой лишь в кругу любимой семьи, и его молчаливая радость была выразительнее громогласных одобрений.
На следующий день, по пути на работу, Вик высадил девочек из машины у дома Эддисона, серьезно предупредив их о необходимости нормального отдыха, а вскоре к нам присоединилась и Стерлинг с завтраком. Ни одна из трех девушек не имела особых планов на утро, и я не сомневалась, что ночью они почти не спали, пребывая в головокружительной эйфории от своих новых апартаментов. Когда гостьи немного взбодрились, мы по очереди удалились в спальню, переоделись в купальные костюмы и направились в бассейн. Меня не удивило, что Инара и Виктория-Блисс надели сплошные купальники с закрытой спинкой. Пусть даже они уже спокойнее относились к наличию огромных крыльев бабочек, насильно вытатуированных на их спинах, но предпочитали, как обычно, не показывать их в смешанных компаниях.
Прия вышла в ярко-синем бикини и расстегнутой спортивной рубашке. Я заметила, как Эддисон вздохнул и прикусил зубами внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться и не умолять ее надеть что-то более закрытое, поскольку, при всем своем замечательном уважении к личностной независимости, воспринимал Прию как свою маленькую сестру. Не знаю, многим ли братьям вообще нравится, когда их младшие сестры (или, подозреваю, любые сестры) щеголяют в бикини. Потом появилась Стерлинг в клубнично-розовом раздельном купальнике с кокетливыми оборочками на боках, и уже обе щеки Эддисона втянулись, образовав два суровых провала.
– А твоя мать знает об этом? – спросила Элиза, показав на длинную татуировку на левом боку Прии.
– Она сама помогла мне выбрать салон и сопровождала меня на каждый сеанс, – рассмеявшись, ответила девушка.
В начале лета она упорно соскальзывала на французский язык всякий раз, когда не обращалась непосредственно к одному из нас, – видимо, за три года жизни в Париже ее мозг перепрограммировался. Хотя последние пару недель уже не пользовалась французскими словечками.
Я изогнулась на стуле, чтобы получше разглядеть ее шедевр. Прия сообщила, что делала тату все весенние месяцы, но не говорила нам, какой именно рисунок выбрала. Последний раз, когда она заезжала сюда в начале лета, финальный сеанс еще не зажил, поэтому она ничего никому не показала. Если размер вызывал некоторое удивление, то идеи и образы были абсолютно в стиле Прии. Сделанная наподобие цветного витража большая шахматная королева стояла на цветочном пьедестале. Его составляли жонкилии, каллы, фрезии – все те цветы, что оставлял чертов маньяк, убивший ее сестру и потом преследовавший саму Прию. Голову королевы увенчивал венок из цветов Чави – солнечно-желтых хризантем. Над этими хризантемами раскинули крылья две бабочки, достаточно большие, чтобы разглядеть их специфическую окраску.
Мне не пришлось приглядываться, чтобы узнать их: Древесница западная и Голубянка мексиканская, более детально прорисованные крылья которых красовались соответственно на спинах Инары и Виктории-Блисс.
– Мне подумалось, что я наконец способна оставить это в прошлом, – тихо пояснила Прия.
– Это?
– Ощущение жертвы. Как будто раньше оно давило на меня, и я постоянно думала, как же можно внутренне освободиться от него.
Бессознательно я коснулась пальцами шрамов на моей щеке, скрытых под слоем водостойкой пудры. Прия видела меня без макияжа, но Инара и Виктория– Блисс, по-моему, еще нет.
Впрочем, с другой стороны, помимо этих татуировок у каждой из них хватало собственных шрамов. Руки Инары навечно запечатлели жуткие последствия вечернего взрыва в Саду – ожоги и осколки оставили свои отметины, когда она стремилась спасти других Бабочек посреди того ужаса. На ладонях и пальцах Прии тоже остались тонкие бледные шрамы – свидетельства ее отчаянных попыток завладеть ножом, и еще более явный шрам пересекал ее шею, где прогулялось лезвие маньяка.