Как же, ждут. Но только маленького. Маленькое чудо - новшество последних лет. «Блондинка модельной внешности познакомится с молодым авторитетом, смотрящим отряда. Буду ждать тебя, если тебе осталось не более пяти лет. Я верю в чудеса - у нас все будет хорошо». Большие чудеса кончились, а маленьких ждет каждый. Вот и водитель на разъезженных «Жигулях», когда он горячо, напористо кричит - сами скажите, за сколько поедем! - ты понимаешь: он ждет чуда. Он надеется, что ты скажешь: довезите меня, пожалуйста, за тысячу рублей до соседнего фонаря.
А сосед мой, гольяновский голубятник, разве не ждет чуда? Ждет. Недавно рассказывает:
- Я с утра чувствовал - случится что-то необыкновенное. Предчувствие у меня было. И точно - небо потемнело, тучи клубятся, между туч клочок голубой и луч золотой. И прямо по этому лучу летит на меня белый голубь. Огромный, с голубыми глазами, крылья золотом просвечивают. По лучу спускается и говорит…
- Господи, Федор, - тут уж я не выдержала, - что ж он тебе говорит?
- Ну, что там курлы-мурлы, по-голубиному дает мне понять: жрать, мол, хочу. Я его быстро покормил и хвать себе в голубятню. Ну, скажи, разве не чудо?
* МЕЩАНСТВО *
Евгения Долгинова
Убить фейхоа
Универсам как мир
Я люблю рынок, там душисто и вдохновенно. По периметру зала - бакалея и глютамат натрия, зато в центре, на кафельной колонне, - свиная голова, она улыбается. Живые раки - 300 р./кг (покупала их по просьбе знакомых для излечения кого-то от алкоголизма. Рецепт: высушить, смолоть, добавлять в еду и питье. Итог: мертвому припарки). Имеются также зеркальный карп, говяжьи сердца и вяленые китайские яблочки.
На рынке я бываю редко: это мероприятие, акция, поход. А в супермаркете Г. бываю почти каждый день. Он в двадцати метрах от дома.
Если выложить на стол два съестных воплощения тысячи рублей - одно с рынка, другое из супермаркета, - это будут образы Хозяйственной Мудрости и Консьюмеристского Вздора. В первой куче вы увидите два кило околопристойного мяса, литовский пармезан, желтую, будто из Бурятии, сметану, фиолетовый букетик базилика, нежно-вялую фасцию черемши и аутентичный армянский лаваш из армянской лавашни. Во второй - нарезку колбасы «Еврейская-Микоян», виноград размером со сливу, лепесток рамболя с лососем, корытце развесного салата «Русская красавица», мексиканский хлеб, мятый фрукт помелло и баночку песто, такую крохотную, что даже детская поликлиника не возьмет ее на анализ. За что, Господи? Ребенок спрашивает: «А ужинать?»
На рынке ты степенная женщина-мать с тихим кулацким прищуром, неспешно считающая трудовую копейку и отличающая огузок от оковалка. Отрежьте слева, заверните справа, вырежьте из серединки, покажите там. «Срок годности?… Нехорошо…» В супермаркете - глупое, легковерное существо с сорочьими ухватками, жертва этикеточной промышленности. «Я только попробовать». - «Изысканный и бодрящий». - «С провансальскими травами и изумрудной плесенью». Со временем ты научишься себя контролировать, вырастишь в душе достойную жабу и вместо полосатого рамболя принесешь домой буженину, в преддверии грядущего протухания уцененную на двадцать рублей, и картошку с капустой, и пирожок с яблоками, - но все равно деньги растают еще до кассы, как мороженое «Мини-бикини», картошка отборная в трупных пятнах, на шоколаде седина. Ребенок спрашивает: «А что на обед?»
Но дело не только в деньгах.
В советские времена здесь был магазин по имени «Диета». Хороший магазин, и продуктовые десанты из областей не пренебрегали им: было все положенное по два двадцать и два семьдесят, хек в брикете, спички, сигареты «БТ», десять двадцать за ноль пять. Что еще человеку надо и зачем оно, все последующее? На Родину пал гайдарочубайсовский мор и глад, а едва протерли глаза - Черномырдин, салями трехпроцентная, «Анкл Бенс», ликер «Амаретто», живи не хочу. С годами «Диета» замажорилась, продавщицы накрахмалили жесткие груди, но, несмотря на перламутровый лак в прическах, не утратили угрюмой человечности и по-прежнему отпускали знакомым мужчинам в долг - умеренно, без фанатизма. В начале тысячелетия это был неплохой, но все еще остаточно советский магазин: в нем оставались пологие витрины - наиважнейший сословный барьер. Человек за высоким барьером всегда немножко чиновник, даже если сидит в ларьке, захочет - даст, захочет - «говорите громче!», и это дисциплинирует тех, кто с чеком, заставляет слегка подобострастничать, двигать лицом, подбирать слова, искать тон; так сохраняется иерархия милостивых и просящих, и связь времен еще не подвластна бегу лет.